…В небольшой больничной палате, куда я ежедневно приходила ухаживать за тяжело перенесшей инсульт мамой, меня всё раздражало. И теснившиеся впритык друг к другу семь коек, и спертый воздух, и постоянно хлопавшая дверь, и одуряющий запах лекарств…
Но больше всего выводила из себя ни на минуту не умолкавшая худосочная женщина лет шестидесяти, чья кровать стояла у окна. К ее пустопорожним разговорам на любые темы и беспричинному, зачастую, смеху другие, очевидно, привыкли. Мне же ничего не оставалось, кроме как терпеть. И одергивать, вроде, неловко было – больная все же. Да и жалкая какая-то…
Отгородившись невидимой стеной, решила ни на что не реагировать. К тому же больше волновало свое главное дело. Придвигаясь еще ближе к моей дорогой мамочке, начинала ее причесывать, умывать, кормить. Я шептала про домашние новости, про маленького правнука, передавала приветы и пожелания скорейшего выздоровления от родных, друзей, знакомых. Хотелось скорее вернуть родного человека из черного омута страшного недуга в действительность, к семейному очагу. Без его главной хозяйки нам всем было плохо.
Подходила к концу полная хлопот и переживаний вторая неделя. Во время очередного утреннего врачебного обхода выяснилось, что говорливая соседка выписывается. Слава богу! Наконец-то наступят долгожданный покой и тишина.
Однако худенькая женщина с изможденным невыразительным лицом, похоже, не очень торопилась покидать больничные стены. Она без конца перекладывала с места на место свои скромные пожитки, затевала очередные малоинтересные рассуждения и тоскливо всматривалась в замерзшее стекло.
Когда медсестра осторожно намекнула пациентке, дескать, пора освободить место, та как-то суетливо стянула с тумбочки потертый полиэтиленовый пакет и, ссутулившись, пошла к двери. Но тут же, ойкнув, кинулась назад, к подоконнику, и схватила стоявший там совершенно жалкого вида блёклый кактус в пластиковом горшке. Запихнув его под шаль на груди и негромко бросив на прощанье «поправляйтесь…», женщина обреченно шагнула в коридор.
Едва закрылась за ней дверь, все враз заговорили:
- Бедная, за что ей такое наказание… Столько всяких хворей у человека…
- Никому не пожелаешь…
- Это же как надо жить, если из больницы домой неохота?
- Помните, она призналась, что только здесь ей было хорошо?
Из сбивчивого рассказа маминых соседок я узнала о драматичной, неудачливой жизни Галины, разделившейся на «до» и «после» пожара. Мне стало безумно стыдно за мои прежние не очень-то лестные мысли о бедной женщине. Я готова была бежать извиняться (неизвестно за что), в чем-то помогать, покупать лекарства и т.д. Но куда бежать? Никто толком не знал ее адреса. По всему выходило, что живет где-то в аэропорту, на так называемом «тайване», возле какого-то маленького деревянного магазинчика.
Несколько дней спустя, озарившись гуманитарной идеей, я «подписала» на нее лучшую подругу и соратницу во всех делах Раю Егорову. И мы, накупив продуктов, шагнули в один из будних вечеров в стылую январскую неизвестность. Мысленно очертив возможный круг поисков, первым делом стали высматривать близкий по описанию магазин.
Снега в ту зиму навалило видимо-невидимо. С трудом петляя по протоптанным тропкам между засыпанными по самую завалинку старыми деревяшками «тайваня», мы упирались то в железные гаражи, то в неказистые сараи, то в замерзшие «кубы» помоек. Опасаясь быть покусанными носившимися повсюду стаями собак, старались выбирать более людные, освещенные места.
Два часа бестолкового блуждания ни к чему не привели, хотя магазинчик-то мы все-таки нашли… А дальше – куда? Страшно устали, вспотели, несмотря на жгучий мороз. Пакеты с едой казались ужасно тяжелыми. Надежды таяли, как снежинки на ресницах.
- Давай еще один круг… последний…
Сказав это, я неожиданно, словно кто под руку толкнул, подняла глаза к неярко освещенному окну на втором этаже очередной единицы ветхого жилого фонда, в которую мы уткнулись, выйдя из-за угла… И… О, боже?! Не поверите! На краешке едва видневшегося холодильника стоял КАКТУС. Тот самый – кривой и несуразный! Не может быть! Я аж всплакнула от навалившихся эмоций: «Миленький, вот ты где!»
Не помня себя от радости и не веря своей удаче, мы взлетели на второй этаж по скрипучей рассохшейся лестнице и позвонили в дверь. Удивленная и встревоженная Галина, стоявшая на пороге, не знала, как реагировать на сбивчивый рассказ неожиданных гостей. Успокоившись вполне приличным видом двух незнакомых женщин, она жестом пригласила пройти.
Нашим глазам предстало жалкое обшарпанное жилье, которое проще сломать, чем отремонтировать. Отвалившаяся от потолка плита ДВП опасно свисала в центре комнаты, старая, давно отслужившая свой век мебель приткнулась вдоль стен. На вбитом в выщербленную штукатурку длинном гвозде висела разношерстная одежда с чужого плеча, на протянутой из угла в угол веревке сохло белье.
Хозяйка, чувствуется, в меру своих сил старалась придать крохотной квартирке, в которой имелись только комната и кухня, более-менее приличный вид.
Стесняясь и краснея, Галина сбивчиво объяснила, что все имущество ей досталось как погорелице, оказавшейся после пожара без собственного угла, документов и вещей – без ничего. Про жизнь свою она особо не распространялась, ясно было и так, что мытарства одинокой старости – безотрадный удел, выпавший на долю несчастной женщины. Только восьмидесятилетний отец помогает, чем может.
- Вот позавчера картошки мне привез немного. А дочь, -- Галина смахнула навернувшиеся слезы, - приехала и забрала ее да попутно и все, что лежало в холодильнике. Пьет она сильно…
Как выяснилось, не только пьет, но и бьет постаревшую, слабую здоровьем безответную мать… Такой тоской, такими мучениями, такой безысходностью веяло из каждого угла убогого жилища, что сразу заныло сердце, застучало в висках.
Сославшись на занятость, мы отказались от чая. Поспешно сложили в небольшой кухоньке принесенные пакеты и покинули сиротский приют, проклиная собственную беспомощность, сволочную дочь и еще кого-то неведомого, не сумевшего поправить исковерканную горестями, утратами и невезухой судьбу Галины. Никакими словами не погасить боль и страдания, что застыли в этих выплаканных бесцветных глазах, обрамленных паутиной скорбных морщинок.
…Удаляясь от дома, я машинально оглянулась на освещенное окно. Кривой кактус по-прежнему бодро торчал в наполовину зарисованном морозными узорами стекле. Он показался мне единственным светлым существом в жизни Галины, ради которого ей стоит быть на этой земле. Несмотря ни на что.
До самого автобуса ни я, ни Рая не проронили ни слова – мешал подкативший к горлу ком и рвущиеся наружу слезы. Мы, не сговариваясь, несколько раз останавливались и смотрели на одинокий столб с фонарем, бросавшим тусклый отсвет на скособоченную от времени и ненастья «двухэтажку». Сгущавшийся меж тем туман вскоре поглотил и это печальное видение…
Наталия КИМ.
