Как считают психологи, все наши победы и поражения, лучшие качества и недостатки заложены еще в детстве. Мир детства во многом определяется укладом семьи, но внешняя среда оказывает ничуть не меньшее воздействие. Может быть, даже она в большей степени формирует личность человека, поскольку уроки взаимоотношений людей в детстве мы черпаем именно из внешнего мира…
Анатолий Преловский родился в Иркутске. Как у всякого сибиряка, его родословная имела несколько ветвей – отец происходил из сибирского дворянского рода, где были и священнослужители, а мать была родом из клана казаков Поповых.
Когда в 1937 году отца поэта арестовали и расстреляли, а мать изгнали из Иркутского мединститута как «жену врага народа», Анатолию было всего три с половиной года. Молодая женщина с двумя маленькими сыновьями решила уехать от «греха подальше» в Якутск, к своей матери и многочисленной родне. «Еще весной 1941 года – древней перевалкой с Ангары на Лену, на колесных еще пароходах, на забытых теперь «полуторках», на плоскодонных кораблях – от Усть-Кута через Киренск в Якутск… Где-то под Киренском, на долгой Кривой Луке обрушилась на всех нас война. Пришлось зимовать и только в следующую навигацию добираться до Якутска – уже в суровое, полное тревог и лишений время… Якутск – моя вторая родина – был ко мне добрее Иркутска. Материнский казачий род принял в свое лоно, стал воспитывать, питать, учить», – писал в своих автобиографических заметках Анатолий Преловский.
Будущий поэт жил в Якутске с 1942 по 1948 годы. Приехал восьмилетним, а уезжал уже четырнадцатилетним пареньком. Это, по сути, должно было быть время золотого детства – узнавание жизни во всех ее красках и постижение человеческих ценностей. Так оно и произошло, просто время было безжалостным и суровым. Якутск был глубоким тылом в период Великой Отечественной войны, но от этого боль утрат не становилась глуше, а лишений и невзгод было ничуть не меньше, чем в центральной части страны, растерзанной врагом. Якутск стал для Преловского местом, где он постигал жизнь во всей ее военной суровости.
Преловские приехали к бабушке, которая приняла их с радостью. Как принято в сибирских русских семьях, всей родней, всем миром они обогрели дочь и сестру с двумя детьми. «Я учился на окраине Якутска в русско-татарской школе – там собирались тогда дети окраины, преимущественно ссыльные: прибалтийцы, китайцы, евреи, корейцы, татары… Первые мои стихотворные опыты были замечены Петром Алексеевичем Анисимовым, прекрасным человеком и учителем, которому я навсегда обязан за участие в моей судьбе», – напишет потом Анатолий Преловский.
Залог – район Якутска – и сегодня является окраиной, но окраиной старинной. Потихоньку восстанавливаются старые здания на территории Залога, поднялся комплекс Богородицкой церкви, где открыта Якутская духовная семинария. А тогда, в военные годы, Залог был почти весь деревянный, но дома были добротными, сработанными сибиряками на века.
Восьмилетний мальчуган быстро адаптировался на новом месте, он научился якутскому разговорному языку, нашел друзей.
Позже, когда Преловский был студентом Иркутского государственного университета, работал в газете «Огни Ангары», на строительстве Братской ГЭС, затем, уже будучи известным маститым поэтом, он всегда вспоминал Якутск с теплотой, подчеркивая свою особую связь с якутским народом, свои личные знания особенностей якутской жизни. Более того, поэт связывал с Якутском свой первый литературный опыт: «Первая строка… Зимней якутской ночью выскочил во двор и остолбенел: небо надо мной было охвачено северным сиянием. Это были не традиционные круговые ленты сполохов, но разноцветные накрапы – как бы застывшие гирлянды праздничного салюта. Они усыпали все небо от края и до края, словно гигантские космические соцветия, росли, таяли, меняя цвета от всех оттенков зеленого до всех голубых и розовых… Восторг от увиденного и желание поделиться этим с ближними, спящими в дому, породили первые корявые рифмованные строчки». Не раз в его стихах появлялись картины якутской природы, персонажи из якутского фольклора и реальные люди из мира его детства. Он посвятил стихотворение своему учителю Петру Алексеевичу Анисимову:
Первого учителя не помню, а вторых и третьих имена вспоминались вовсе нелегко мне: все собой заслонила война. Мы ходили строем, ели строем, строем «здрассте» гаркали тому, кто учил нас быть и жить героем, приобщал к загадкам и письму. Не скажу, что мы любили сильно их, суровых, окликавших нас только сверху, только пофамильно. Но вошел ботаник в пятый класс! Не во френче, в ногу с бодрым веком – сед и слаб, вошел, как человек. С каждым говорил, как с человеком. Этим и запомнился навек.
Петр Алексеевич Анисимов, известный в Якутии человек, потомок политссыльных, учитель с большой буквы, ему было присвоено звание заслуженного учителя Российской Федерации и Якутии. В свое время он закончил Якутскую духовную семинарию.
Анатолий Преловский в отличие от других поэтов, которые грешат мифотворчеством в сторону приукрашивания своей биографии, этого не делал. Хотя он мог вполне похвастаться близкими отношениями с Валентином Распутиным и Александром Вампиловым. Он с ними учился в Иркутском госуниверситете, на историко-филологическом факультете. Их многое связывало - они были детьми «врагов народа»… И был у них один литературный наставник - В.П.Трушин.
Но свое первое поэтическое откровение Преловский все же связывал с Якутском, как и первые поэтические наблюдения. Стихотворение «Ворон» дает картину тылового Якутска, где все, как и по всей стране, люди жили ожиданием победы:
Однажды на якутской барахолке среди барыг и нищенок возник носатый и залатанный старик, с ним ворон был в коричневой ермолке. Встал около татарина с мукою и длинный ящик на косом ремне раскрыл, смущенно улыбнулся мне, а ворон каркнул под его рукою. Я книги продавал, их брали плохо. Уже вторую осень шла война. А книга что? Кому она нужна, когда не чтеньем занята эпоха? А к старику шли и шли люди, ворон вытаскивал им бумажки. Я видел, как преображались лица, как люди молодели предо мной от слов «Кого вы ждете, возвратится», иль «С кем в разлуке, встретитесь весной»… И я решился попытать фортуну, и мудрый ворон со своих высот взглянул на мир и на меня. И клюнул: «После войны вам очень повезет». А вечером в прокуренной столовой я подсмотрел, как пил старик вино, а ворон спал, наевшись, и соловый глаз предсказателя глядел темно. Старик достал бумагу, послюнявши огрызочек и коротко черкнул – и в темный ящик тот пакетик вставил, и за стаканом руку протянул. И так застыл в молчании суровом, похожий сам на ворона, старик, задумавшийся над подсунутым словом, что людям было подороже книг. . . . . . . . И шла война, и голодно и тяжко жилось моей измотанной стране, но в старой гильзе вещая бумажка еще немало лет светила мне.
Это стихотворение написано Анатолием Преловским в 1967 году. Уже тогда к Анатолию Васильевичу подступала тема его военного якутского детства. Думается, что детские воспоминания то и дело возвращались к нему, и поэт не мог не написать о той поре, которая во многом определила его судьбу.
Анатолий Преловский – один из крупных русских переводчиков ХХ века, и этим делом он занимался практически всю жизнь. «Я рано познакомился с якутским фольклором, с поэзией, так что выход к переводам якутской поэзии был закономерен и естественен. Еще Семен Данилов, мой старший друг и наставник в переводческом деле, ввел меня в круг якутских лириков», – писал он. Но это было только начало.
Анатолий Преловский сделал для народов Сибири очень много, он перевел на русский язык народные сказания бурятов, алтайцев, тувинцев, киргизов, хакасов, эвенков и эвенов, юкагиров. Конечно же, он обращался и к якутскому фольклору, им переведены сказание об Эр Соготох, также множество образцов народных якутских песен. Преловский осуществил переводы бурятских эпосов «Алтан Шагай» и «Гэсэр»; занимался он также переводами древнетюркской поэзии. Переводческое наследие Анатолия Преловского велико не только по объему, но и по значению. На мой взгляд, чтобы выполнить подобную работу, надо было быть влюбленным в Сибирь, принять в душу судьбы ее народов – как «черноголовых», как писал сам поэт, так и «белоголовых».
Преловский как никто другой знал реалии переводимых подлинников и хорошо ощущал музыку иноязычного стиха. Думается, что Анатолий Васильевич был последним из могикан русской переводческой школы, который был не только поэтом, но и этнографом и историком.
Самым главным произведением Анатолия Преловского о Якутии явилась его книга «Невоенная война», в которую включен свод поэм о его детстве.
Жанр свода поэм в русскую поэзию привнес именно он, Анатолий Преловский. Хотя в авторских заметках к «Невоенной войне» он относит истоки данного жанра к XVIII веку, к Михаилу Хераскову. Далее он продолжение жанра видит в творчестве Сергея Есенина, Леонида Мартынова и Владимира Луговского.
Основным отличием свода поэм Преловский считает лиро-эпический рассказ, охватывающий большое временное пространство. Преловским до этого была написана «Вековая дорога» – свод поэм о строительстве Байкало-Амурской магистрали, который включал в себя несколько поэм и сквозных сюжетов. За это произведение Анатолий Преловский был удостоен Государственной премии СССР в 1983 году. Поэт считал, что «Вековая дорога» – это «системное повествование об освоении Сибири». В этом произведении поэт не мог не вспомнить о своем якутском детстве, свою школу в Залоге на улице Интернациональной, где «уроки первые добра и противленья злу, как в драке свальной, нам жизнь давала»…
Там же в поэме «Сибиряне» он напишет о семейном предании – «о раскосой, безымянной жене землепроходца Федота Попова»:
Не казачью саблю, не пыл сословный, не надел земли храню я, а наследственную каплю азийской крови. С нею перешли в меня, в мою строку, в мои заботы любовь к простору, вечный зов пути, гул памяти, зуд работы, страх смерти не в степи, а взаперти…
Жизненный опыт поэта и воспоминания детства сподвигли его на второй свод поэм. «Тыловой подвиг преодоления войны на Лене мне открылся давно и в отдельных стихотворениях так и выразился. Но свод поэм «Невоенная война» позже возник из ощущения себя в процессе жизни, правды, в процессе лихолетья, – огромной всенародной беды, перенапряжения сил и великого терпения», – писал Преловский в послесловии в книге.
Произведение полностью посвящено тыловому Якутску. В нее входят пять поэм: «Обвал», «Танк», «Побег», «Корова» и «Самокат». При этом, как указывает автор, лирическая основа «Невоенной войны» целиком автобиографична. «Ни одного сюжета, ни одного персонажа (некоторые даже названы своими именами: Никон, Фортыга), ни одного события не выдумано, – все подлинно, или, как раньше говаривали, «из жизни взято». Из моей», – пишет Анатолий Васильевич.
Первая поэма «Обвал» начинается с того, что герой – маленький мальчишка – попадает под обвал песчаного берега Лены. Описание чудесного спасения и полного приключений путешествия по Лене обрывает война.
Как обрушилась новость на Лену, так просели до недр берега: это хриплое слово «Война!» будто неодолимую стену от небес и до Ленского дна возвела, разделив навсегда жизнь страны на теперь и тогда…
Первую военную зиму Преловские проводят в Усть-Куте.
Не плясал и не плакал народ, и безмолвным был хмурый причал, где последний дымил пароход, на войну увозящий бойцов, невеселых и нелюдимых…
Без всяких оговорок поэт вводит в поэму жестокие детские игры тех времен – как с ним, с сыном врага народа, «сыграли в трибунал», завязали глаза и избили…
Вторая поэма «Танк» повествует уже о жизни в Якутске. Мать поэта уезжает обратно в Иркутск, преподавать на курсах медсестер. Бабушка согласилась оставить у себя только младшего брата поэта, а Анатолий был определен к старику Никону, скопцу. Эта колоритная фигура и является главным героем поэмы «Танк».
В Якутию скопцов начали ссылать несколькими партиями еще в середине XIX века. Некоторые из них осели в Олекминске, но большая часть поселилась в пригородах Якутска – в Мархе и Магане. Скопцы принесли с собой высокую культуру земледелия, они выращивали в условиях Якутии и пшеницу, и арбузы. Хлебопашество в Якутии – это в большей степени их заслуга. Трудолюбия им было не занимать – строились капитально: огромные дома из добротной якутской лиственницы, обустраивали дворы, в которых были и сеновалы, и бани, и глубокие погреба.
Обработка целинных земель и пашен требовали большого количества рабочих рук. Местные люди, будь то якуты или русские, охотно шли к ним на работу. Скопцы нанимали батраков и платили им по совести, обманывать людей им не позволяла вера.
Я выросла в Магане, в деревне, которую в конце XIХ века обосновали ссыльные скопцы. С самого детства я впитала в себя рассказы о них, в которых было много небылиц. Так мои земляки говорили о кладах, которые якобы находили в старых домах скопцов, легенды о которых существуют по сей день. Мой отец в молодости работал у маганских скопцов, потому хорошо говорил по-русски, перенял навыки земледелия и премудрости хлебопашества. Позже отец водил дружбу со стариками-скопцами, которые уже доживали свой век в тяжком одиночестве. Один из них выбрал отца в душеприказчики – некому его было хоронить… Я жалею, что в свое время мало прислушивалась к рассказам отца, но тогда мне это казалось абсолютно неинтересным. Крепкие, высокие дома скопцов из мореной лиственницы и сегодня выделяются на улицах моей родной деревни. В одном из таких домов в свое время была начальная школа, в которой я училась. Мир скопцов, о существовании которого я знала с детства, открылся мне с другой стороны в поэме «Танк».
Мальчишка, которого взял к себе на время старик Никон, познает мир – внимательно слушает рассказы старика, работает вместе с ним в огороде и в парниках. Узнает, что старик в свое время воспитал приемыша, который ушел на фронт. Вместе с ним переживает смерть этого парня – приходит похоронка:
Я пробудился от стона. Вижу, что Никон сидит в белом исподнем и плачет над похоронкой…
Старик принимает решение собрать деньги на танк, объезжает пригороды, где живут скопцы – Марху, Маган. Пытливый взгляд и острый слух мальчика выхватывает и улавливает все: скопческое радение в Магане, возню за стенкой на сеновале, сверкнувшие в темноте ноги бойкой бабенки… Деньги на танк дают все, к кому они обращаются:
Мы никуда не едем – едут к нам: то верховой якут, то бледный отрок, то старая скопчиха. Отдадут что привезли, да с Никоном вполслова обмолвятся и все…
Несмотря на обыск чекистов, старик Никон собирает приличную сумму и сдает в Русско-азиатский банк. Но это оказалось делом непростым. Устами старика автор передает тот переполох, который произвели скопческие деньги:
«Так вот о банке… Я им говорю: «Собрал на танк». Они мне: «Что собрал?» Я им: «Средства скопцов якутских. Вот! – хоть невелик, а все же капитал. Вот боны, облигации, рубли, вот золото. Примите, говорю. Пошлите, говорю, все на Урал – пусть танк для фронта соберет завод. Пускай на башне там напишут: «Красный скопец»… И тут такое началось!
Тем не менее деньги приняли, и насколько мне известно, на собранные всем миром деньги танк был построен и назван «Советская Якутия». Официально было объявлено, что средства собраны трудящимися северного края. О том, что скопцы вложили свою долю, я узнала только из поэмы. Думаю, что этот эпизод привлечет внимание наших историков, да и в целом история скопцов, которые оставили след на якутской земле и в буквальном, и в переносном смысле, достойна глубокого изучения.
Следующая глава свода поэм называется «Побег». Главными героями этой части поэмы являются друзья автора – татарчонок Фортыга и Якутенок. Извечная мечта всех мальчишек – попасть на настоящую войну, фронт занимала умы якутских ребят.
– Мы лежим, а Лена течет. Мы в тылу, а отцы на фронте. Всю войну зазря пролежим! – нас корил Фортыга… – Хлебцем надо бы запастись, – Якутенок сказал. – У нас три патрона есть. Боевые…
Но мечта мальчишек не сбывается. Якутенок разбивается, слетев со старой башни Якутского острога, где друзья искали клад, а автора вытаскивают из кучи угля на барже, куда он забрался, чтобы отплыть на фронт. Побег удается одному Фортыге…
Я такого гнета сиротства, так до боли и допьяна, с той поры, как двоих друзей вынесло из жизни моей, не испытывал никогда
так пишет Преловский в конце этой поэмы.
Четвертая поэма называется «Корова» и охватывает уже зиму и лето 1945 года. Для военных лет приобретение коровы было настоящим везением. С фронта вернулся дядя автора, который и приобрел корову.
Повдоль двора, повдоль зимы она ступала как сиротка, водя комолой головой с печалью явно не земной. Всех обойдя, корова кротко остановилась предо мной.
Словом, корова сама нашла себе хозяина, а родня решила, что он и будет ей пастухом. В поэме автор рассказывает о том, что корова стала ему другом, бывало, что он, голодный, припадал к ее соску, даже ездил на ней верхом. Это и стало причиной горя.
И вот, не пожалев скотины, верхом, от колка до ложбины, на всю длину лесной плешины перед скопленьем пастушат устроили мы скачки. Рад был я, что отыграл заклад, что посрамил того парнишку…
Корову после этих скачек приходится добивать. Мальчишка свою вину прекрасно понимает:
Я взаперти сидел: меня моя суровая родня решила делом наказать.
И мальчишку отправляют на базар торговать мясом. Это было жутким испытанием для него!
Корова! Друг мой несравненный, отрада маеты военной, свет в голодухе тыловой! Теперь, как будто виновата, лежит по косточкам разъята…
Поэма заканчивается тем, что автор «через четверть века с гаком» возвращается в мир детства и восклицает: «От света детства мне светло!»
Пятая поэма в этом своде называется «Самокат» и описывает события лета и осени 1947 года. В тыловой Якутск начинают возвращаться фронтовики, многие из них искалечены войной. Героем этой поэмы становится солдат, лишенный ног. Он передвигается на самодельном катке. Родители не дождались его:
Видно, вьюшку рано поприкрыли и о том по дряхлости забыли – мать с отцом солдата угорели: тихо, как и жили…
Очень зримо и правдиво передает автор сцену в бане, куда солдат-инвалид, едва оправившись от горя, отправился. И как там его толкнул «жирноплечий парень», обозвав «самокатом». И как заступились за солдата все, кто был в бане:
А солдата на полок подняли. Вениками в три руки проняли. Мыли, ублажая как могли. Не народ своих парней калечил, не народ и клички им лепил…
Вроде бы нехитрая история фронтовика-инвалида, ищущего себя в мирной жизни, только понявшего свое состояние, но она поражает точностью переживаний и деталей. Фоном событий поэмы являются якутская барахолка у Никольской церкви, чурбачные мостовые, зеленый базар с корейскими торговцами – все узнаваемо и знакомо. Люди моего поколения еще застали эти картины старого, довоенного Якутска. Преловский не идет против правды жизни, многие фронтовики-инвалиды топили свое горе в вине:
Знаю, что схватился за бутылку. Знаю, что в кусты вломился, в глушь. Знаю, что Якутск его видал грязным, пьяным среди снежных луж… . . . . . . . Но явилась вовремя – Она. Женщина его. Его спасенье. . . . . . . . Подняла. Отерла грязь и слезы с молодых, небритых, впалых щек. А потом заботливо и ловко кожаной якутскою веревкой привязала к поясу каток. Не отчаялась и не завыла, а солдата на плечи взвалила – и домой, родимого, домой понесла, спеша, пока морозы не спаяли небеса с землей…
На такой оптимистичной ноте заканчивается поэма 1947 года.
Пять поэм сведены в одну – их объединяет один герой – сам автор. В авторских ремарках и отступлениях мы видим человека, вышедшего из этого сурового времени, из военного якутского детства, человека, который, возвращаясь памятью к тем годам, видит доброту и жизнелюбие своей родни, друзей, окружающих людей, народа в целом. Читатель вместе с героем – мальчишкой военного времени – проходит уроки жизни, впитывает в себя красоты якутской природы, пропускает через сердце тяготы и лишения лихолетья, постигает незыблемые человеческие ценности, осмысливает ситуации, где в обыденной жизни борются Добро и Зло, Любовь и Жестокость… Анатолий Преловский не мог не написать об этом, ибо, как он сам сказал:
Хоть память мелеет, как реки, А крови забвенья нет…
…Весной 2005 года в Москве, в якутском постпредстве была презентация моей книги «Кумыс счастья». Я, конечно же, пригласила всех своих московских друзей и друзей якутской литературы. Пришел и Анатолий Преловский. Он уже был болен, говорил с трудом. Это была, пожалуй, наша первая и последняя встреча. Хотя были наслышаны друг о друге; ему обо мне, как оказалось, рассказывал Семен Данилов, а я его знала как великолепного переводчика. Он подарил мне свою поэму «Невоенная война» и книгу переводов «Поцелуй на скаку». В суете презентации не было возможности обстоятельно поговорить с ним. О чем я очень жалею – наверняка я могла бы много узнать у него о Магане военных лет, о быте скопцов, о взаимоотношениях с местными… Все это связано с памятью моего отца и дорого моему сердцу. Анатолий Преловский был единственным свидетелем тех времен, которых судьба ниспослала мне…
И вот спустя годы я воздаю дань большому русскому поэту, талантливому переводчику, влюбленному в поэзию народов Сибири – Анатолию Преловскому.
Наталья ХАРЛАМПЬЕВА,
народный поэт Якутии.
Фото из открытых источников.
