ИA SakhaNews. 19 октября 1811 года в Царском Селе открылся Императорский лицей. Для России это было необычное учебное заведение — без телесных наказаний, с культом чести и товарищества. Для мировой культуры это стало точкой отсчёта одной из самых пронзительных историй дружбы: Александр Пушкин и его лицейские товарищи. Их выпуск 1817 года оказался удивительно щедрым на таланты и судьбы. Но главное, что унёс с собой каждый из них из этих стен, — чувство, которое Пушкин позже назовёт «святым братством». Это не была просто юношеская дружба. Это был союз душ, закалённый общей мечтой о свободе, поэзией и памятью о «келье» N14, где жил самый непоседливый из них.
Юрий Иванов, Сергей Дмитренко и Елена Трубилова. Лицеисты: Вильгельм Кюхельбекер, Антон Дельвиг, Иван Пущин, Александр Пушкин. Открытка из комплекта «Александр Сергеевич Пушкин». 1984 г. Вятскополянский исторический музей, Вятские Поляны, Кировская область.
Ближе всех для Пушкина всегда оставался Иван Пущин — Жанно, уравновешенный, честный, с твёрдыми убеждениями. Они жили в соседних комнатах и переговаривались через тонкую перегородку. Пущин был тем самым «старшим братом», который утешал Александра в неудачах и урезонивал в излишней резвости. Их дружба прошла проверку не только расстоянием, но и страшной трагедией. Когда Пушкин томился в Михайловской ссылке, именно Пущин, не побоявшись гнева властей, приехал к нему 11 января 1825 года. Это свидание стало для поэта глотком воздуха. Пушкин потом напишет: «Поэта дом опальный, / О Пущин мой, ты первый посетил; / Ты усладил изгнанья день печальный, / Ты в день его Лицея превратил».
Через год Пущин стоял на Сенатской площади. Он не стал бежать за границу, принял арест и каторгу. Пушкин до конца дней слал ему письма и стихи в Сибирь, поддерживая в нём «гордое терпенье». В ответ Пущин позже напишет самые честные и тёплые «Записки о Пушкине», где признается, что гениальный друг в юности «отнюдь не думал выказываться и важничать».
Антон Дельвиг был полной противоположностью непоседе Пушкину. Толстый, флегматичный, невероятно добрый и музыкально одарённый. Пушкин боготворил его за «необыкновенное чувство гармонии» и называл «сыном лени вдохновенным». Именно Дельвиг ещё в лицее предсказал Пушкину бессмертие, написав: «Пушкин! Он и в лесах не укроется: / Лира выдаст его громким пением». Их дружба была тихой и глубокой. Дельвиг навещал Пушкина в Михайловском в апреле 1825 года. Позже, в Петербурге, дом Дельвига стал литературным салоном, где Пушкин был своим. Когда в 1831 году Дельвига не стало, это стало для Пушкина страшным ударом. Из всех потерь того времени он особенно тяжело переживал именно эту. «Никто на свете не был мне ближе Дельвига», — признавался он.
Долговязый, неуклюжий, вспыльчивый и бесконечно преданный Вильгельм Кюхельбекер (Кюхля) был постоянной мишенью для безобидных, а иногда и обидных эпиграмм Пушкина. Однажды дело дошло до дуэли: Кюхля вызвал Александра на поединок за злую шутку. Пушкин стрелял в воздух, они помирились, но осадок остался. Однако именно Кюхельбекер оказался тем, кто разделил с Пушкиным не только поэзию, но и трагическую судьбу изгнанника. После восстания декабристов Кюхельбекера осудили и заточили в крепость. Пушкин, узнав об этом, писал в «19 октября»: «Служенье муз не терпит суеты; / Прекрасное должно быть величаво: / Но юность нам советует лукаво, / И шумные нас радуют мечты... / Опомнимся — но поздно! и уныло / Глядим назад, следов не видя там». Он называл Кюхлю «братом родным по музе, по судьбам». В этих словах была и боль за друга, и признание их общей трагической участи людей, которые «разбудили» Россию.
В стихотворении «19 октября» (1825) Пушкин обращается не только к конкретным людям, но к самому феномену лицейского братства. Он пишет из одиночества Михайловского, поднимая бокал за тех, кто далеко: «Друзья мои, прекрасен наш союз! / Он, как душа, неразделим и вечен — / Неколебим, свободен и беспечен / Срастался он под сенью дружных муз». Для Пушкина «Отечество» — это не просто Россия. Это Царское Село. Там прошли шесть лет, которые сформировали его как человека и поэта. В этом союзе не было места чинам и богатству. Князь Горчаков, будущий канцлер империи, и Кюхельбекер, будущий каторжник, были равны перед лицом лицейской памяти.
Лицейский дух оказался сильнее смерти. Друзья пронесли верность этому союзу через десятилетия, через Сибирь и казематы. Каждый год, 19 октября, они старались собраться вместе. И даже когда живых становилось всё меньше, они поднимали бокалы за тех, кого уже нет. Пушкин написал об этом в последних строфах своего послания: «Печален я: со мною друга нет... / Я пью один...»
Но он ошибался. В этой «пустынной келье», в холодный осенний вечер, он был не один. С ним были тени тех, кто смотрел на него с портретов, и та «неразделимая и вечная» сила, которую невозможно отнять ни ссылкой, ни каторгой, ни самой смертью!
