Все дальше уходит от нас победный май 1945 г. И едва ли не хорошим тоном у некоторой части интеллигенции стало отрицательное отношение к советскому прошлому – может быть, и в этом кроется одна из причин появления в стране-победительнице такого омерзительного явления, как скинхэды? И стали бы эти бритоголовые защищать Родину?
А какими были они – мальчики безусые, которые со школьной скамьи уходили на фронты Великой Отечественной?
Воспоминаниями о военной юности, своем творческом пути делится ветеран войны народный художник РС (Я) скульптор Ксенофонт Пшенников.
– В 1941-м мне было пятнадцать, а через три года пришла повестка. Молодые мы были, на подъеме боевого духа: «Идем на защиту Родины!». За новобранцами в Олекминск пришел колесный пароход. Длинный прощальный гудок – и пароход отошел от дебаркадера. Женщины на берегу запричитали, завыли в голос. Мы в ответ запели: «Прощай, любимый город!». На душе стало грустно и тревожно…
На станции Мальта в Иркутской области бравый капитан гаркнул перед строем: «Ну, кто желает в кавалерию и артиллерию?» – и пошел, выбирая рослых ребят: со станиной не каждый справится. А я был худеньким парнишкой, но благодаря просьбам моих друзей капитан взял и меня. Посадили в поезд, объявили: конечный пункт – Кубань. Но оказались мы в Забайкалье.
Почти всех якутян зачислили в 394-й артиллерийский полк. После учебы в полковой школе мне присвоили звание младший сержант. Я стал наводчиком сначала миномета 120 мм, потом полковой 76-миллиметровой пушки, позднее гаубицы. Наводчик не имеет права покидать боевое орудие, даже во время бомбежки. Пушка для солдата становится родной.
Когда перед строем объявили приказ о переходе границы, о том, что мы не должны посрамить высокого звания советского солдата, по коже пошел мороз. Позже подбадривали друг друга: «Либо грудь в крестах, либо голова в кустах!»
Шли на восток объединенными силами: танки, пехота, артиллерия…
– Монголия тогда – это ведь степи, дорог нет – только направления?
– Сначала наши пушки тащили студебеккеры, но из-за бездорожья перешли на конную тягу. Гаубицы тянули три пары коренных и две пары пристяжных. Лошади дохли от жажды: озера в степях засоленные. Спасали колодцы. Воду в них вычерпывали до дна, ждали, когда снова появится, поили лошадей, которых я, деревенский парень, очень жалел.
Меня поставили ездовым на пароконную бричку возить снаряды. Теперь у нас были монгольские лошади, выносливые, но очень дикие, пугливые.
Из-за этих лошадей я чуть было не погиб, не понюхав пороху.
Колонна шла, вставала и двигалась снова. Моросил дождь. Встав на бричке спиной к лошадям, я стал поправлять брезент, укрывавший снаряды. В этот момент колонна остановилась, я по инерции упал на круп одной из лошадей. Нога зацепилась за бричку, одной рукой я схватился за кузов. Лошади испугались и понесли. Копыто одной ударяло меня, колесо с металлическим ободом растерзало шинель. В мгновение ока я как будто увидел родной дом, родители, братьев и сестер. Вот-вот должны были сдетонировать снаряды!
Не растерялся старшина-казах с 1-й батареи. Кинувшись наперерез, он успел, раскинув руки, встать крестом перед лошадьми. Кони взвились на дыбы, и он схватил их под уздцы. Старшина спас от верной гибели и меня, и других бойцов. В медсанчасти меня перевязали, и я снова взял в руки вожжи.
– А что было дальше?
– Меня чуть не объявили без вести пропавшим. А дело было так. Я увидел за барханом невероятной красоты буддийский храм. Колонна в этот момент встала, я побежал взглянуть на дацан. А он оказался неблизко! Добежал, шагнул под высокие своды, увидел задрапированные окна…
Но времени уже не было. Выбежав из дацана, взобрался на бархан и увидел вдалеке хвост колонны.
На мое счастье, показались два всадника с запасной лошадью в поводу. Это были знакомые ребята, догонявшие нашу часть. Вскоре мы нагнали эскадрон, шедший обходным путем.
Вдруг послышалась перестрелка, взлетели сигнальные ракеты. Наши взяли в плен японского командира монгольских наемников-баргутов. Японца-то пленили, а баргуты, как позже выяснилось, устроили засаду.
Я пошел к озерцу напоить коня – глядь, а на земле множество монгольских седел! Я ехал без седла, дай, думаю, возьму одно. Тут засвистели пули, эскадрон пошел в атаку, в коротком бою мы взяли в плен шестнадцать баргутов.
Наконец, я догнал артиллерию. Командир батареи выругал меня, сказал, что уже подготовил извещение, что я пропал без вести. После этого сменил гнев на милость: ладно, ешь, отдыхай, через два часа трогаемся.
Команда «Подъем!» – и снова в путь!
– Как вас встретили китайцы?
– Китай показался благодатным краем. Местные жители были приветливы, помогали нам вытаскивать застрявшие орудия, очищать с них грязь. А некоторые селения были абсолютно безлюдными: фанзы стоят, свиньи, куры бродят, а жителей нет! Потом узнали: японцы среди крестьян распустили слух, что русские солдаты страшные, лица у них красные, глаза красные, потому и называются Красной Армией. Дескать, придут красные – и всех убьют. Вот селяне и прятались.
У моей лошади была сильно потерта холка, я оставил ее бедному китайцу. Он бросился целовать мне сапоги, так что стоило большого труда остановить его. Лошадь для бедняка – целое состояние.
После освобождение г.Жэхэ я получил первую благодарность: «За проявленную доблесть и мужество в борьбе с японской военщиной и освобождение г.Жэхэ Верховный Главнокомандующий генералиссимус Советского Союза И.В. Сталин приказом № 372 от 23 августа 1945 г. объявляет вам благодарность». Я служил тогда в 59-й отдельной кавалерийской дивизии, командовал которой генерал-майор Коркуц.
Однажды я зашел в буддийский храм. В полумраке увидел огромные ступни ног, колоннами поднимавшихся вверх. Это был Будда. Голова его виднелась под самыми сводами. А в глаза и нос статуи целились наши солдаты! Я возмутился, пристыдил неразумных, и они ушли.
– Где вы закончили войну?
– С боями мы дошли до Порт-Артура. После победы над милитаристской Японией вернулся в Даурию, где прослужил еще шесть лет.
– А когда у вас появился интерес к творчеству?
– В июне 1950 г. я вернулся в родное село Нелен, а в августе уже приехал в Якутск: такая была тяга к учению. Хотел поступать в речное училище, но все-таки подал документы в Якутское художественное. Вылепил бюст Чапаева, выдержал конкурс. Преподавателями были московский скульптор Елена Федоровна Порядо, ленинградка, наполовину француженка Жермен Яновна Мелупп. Позднее повышал мастерство в Московском Доме творчества.
Студентом я вел кружок «Юный скульптор» во Дворце пионеров. Способные были ребята, среди них – К.Г.Туралысов, будущий известный архитектор, сын театрального художника, были будущие врачи, летчики… Не все стали художниками, но не это главное. Главное – видеть и понимать прекрасное. Даже на войне.
Командиром отделения, помню, был младший сержант Бабкин, очевидно, художник по образованию. Мне было очень интересно наблюдать, как он делал наброски портретов китайских водоношей, земледельцев. Когда вернулись в Забайкалье, я часто заходил к нему в землянку, смотрел эскизы. Пожалуй, именно лейтенант пробудил во мне интерес к творчеству, хотя красота в разных ее проявлениях привлекала меня с детства.
Как художника меня привлекают сильные люди, яркая, интересная, характерная внешность. Мои герои – современники, в лицах которых ясно читается характер, воля. Я много колесил по Якутии в поисках натуры. В Павловске увидел водовоза, уговорил его позировать для портрета сибиряка. Когда искал типаж для портрета Нестора Каландаришвили, не поверите, в бане встретил человека с колоритной внешностью южанина. Познакомились, он оказался геологом, собирался уходить в поле. Но я запомнил его лицо, и это помогло мне при создании памятника герою Гражданской войны.
Бывая на выставках, замечаю, что изобразительное искусство уходит от реалистичности, художники подчас чрезмерно увлечены идеями постмодернизма. Хотя нельзя сказать, что это нехорошо. Это может быть интересно: работы, наполненные философским содержанием, вызывающие в памяти ассоциации… Художники, имеющие академическое образование, участвуют и в постмодернистских выставках. Свобода творчества.
В советское время мне хотелось заняться декоративным искусством, были интересные задумки, но на зональных советах мне говорили: лучше ты это дело брось. Но совсем бросить все равно не получалось.
Я всегда говорю молодым художникам: работайте как можно больше, труд – главное. Дерзайте, тогда будут и достижения, и свободный полет творческой мысли.
Ко мне часто заходят потомки хангаласских ямщиков и пашенных. Народные традиции, пашенная культура, история ямских станций – это так близко моей душе. Сделал эскиз ямщицкой тройки. А денег, к сожалению, на установку памятника все так и не найдется. Хангалассцы молодцы, бережно хранят память предков, историю родного края. У меня вот много знакомых в Москве, сколько раз звали переехать туда, но нет, родина милее. Так и живем.
– Ксенофонт Николаевич, поздравляю вас с днем рождения! Здоровья и благополучия! Пусть исполнится мечта потомков якутских ямщиков и пашенных – гранитная почтовая тройка взметнется над ленским крутояром!
Беседовала Ольга Сергеева
Справка:
Пшенников Ксенофонт Николаевич родился 20 января 1926 года в многодетной крестьянской семье в с.Нелен Олекминского района ЯАССР.
Выпускник Якутского художественного училища (1950-1955 гг.).
Ветеран Великой Отечественной войны, ветеран труда. Имеет благодарности Верховного Главнокомандующего СССР, награжден орденом Великой Отечественной войны 2-й степени, медалью Монгольской Народной Республики. Заслуженный деятель искусств ЯАССР, народный художник РС (Я). Имя художника занесено в энциклопедию «Искусство мира» (изд. 1967 г.)
Участник республиканских, зональных, всероссийских, всесоюзных художественных выставок. Работы мастера хранятся в Национальном художественном музее РС (Я), Читинском областном музее, районных музеях РС (Я), частных коллекциях.
Автор памятников командиру Якутского ОМОНа Герою России Александру Рыжикову, Феликсу Дзержинскому в Якутске, Ефиму Курашову в п.Чурапча, Карлу Байкалову в Мегино-Кангаласском улусе РС (Я), Зое Космодемьянской в г.Магадане. Работает с гранитом, мрамором, бронзой, костью, деревом, искусственным камнем.
