Несколько дней назад русскому писателю из Якутии Юрию Чертову исполнилось бы 90 лет, но он ушёл из жизни ровно на четверть века раньше. Свой рассказ о нём я решил предварить фотоснимком, который, как мне кажется, довольно точно отразил его характер. Этот снимок был сделан на 60-летии Юрия Алексеевича, и вместе с юбиляром в кадр на правах поздравляющего попал и я – крайним справа…
А в канун 65-летия Юрия Чертова друзья писателя собрались на любимой им даче четы Будищевых под Якутском. Своей дачи Юрий Алексеевич так и не завёл, но вот эту полюбил с первого взгляда и ежегодно только на ней отмечал свой день рождения. Появился он на свет 13 сентября, но число «13» ему не очень-то нравилось, и потому Чертов всегда приглашал нас «к Будищевым» 11 сентября. Круг его друзей был небольшой, но испытанный десятилетиями, и я, молодой в ту пору поэт, считал за честь посидеть за одним столом с грандами якутской журналистики, именитыми литераторами и учеными-академиками.
Увы, в тот раз мы собрались не на праздник, а на годовщину ухода из жизни одного из самых известных и любимых читателями русских прозаиков, драматургов и публицистов Якутии. Как и случается между людьми близкими, вспоминали в этот вечер не произведения и их достоинства, а человеческие качества Юрия Алексеевича, проведенные с ним часы и дни, пережитые вместе приключения, взлеты и удачи в совместных делах и планах, огорчения и падения.
Развешанные по стенам веранды стенгазеты прежних его юбилеев и фотографии создавали ощущение присутствия Юрия. Казалось, что вот-вот раздастся его характерный, чуть ироничный смешок, и он распахнет дверь — большой и веселый, хитровато улыбающийся в усы. И обязательно тут же вставит в разговор какую-нибудь реплику. А потом сунет руку в большой карман своей видавшей виды куртки или в сумку, что постоянно висит на плече, и непременно достанет что-нибудь оттуда — шоколадку, пару бананов, бутылку с необычной этикеткой — и водрузит на стол, радуясь сам не меньше других этому маленькому сюрпризу.
Он тогда уехал ненадолго в Воронеж к недавно перебравшимся туда жене и внучатам, чтобы прилететь в Якутск на свой день рождения, к друзьям. Был переполнен задумками и планами по газете «Полярный круг», которую создал несколько лет назад, и непростая судьба которой как будто наконец-то начала выстраиваться. Он хотел вернуться к своим пьесам, пересмотреть их, подчистить и ещё раз предложить Русскому театру. Отношения с театром у Чертова в последние два десятилетия как-то не складывались: на моей памяти на подмостках родного города появилась только инсценировка повести «Июньский снег». Хотя когда-то раньше ставились пьесы «Золото» и «Никто иной». И именно Юрий Чертов, ещё в 1968 году, первым из якутских писателей прорвался с постановкой своей пьесы «Долгая ночь» на Центральное телевидение. Правда, снимали спектакль в Челябинске, но по заказу ЦТ. И показали по Второму каналу на всю большую страну.
И вот теперь театр, казалось, снова потеплел к Чертову, повернулся в его сторону. Для нереализованных драматургических порывов Юрия Алексеевича это был бальзам на душу, поскольку он всю жизнь считал себя больше драматургом, чем прозаиком. И в повестях его было столько диалогов, что какой-то критик дал им определение «драматургическая проза». Кроме того, он собирался восстановить изуродованный антиалкогольной цензурой роман «Четвёртый директор», а также вставить в виде дневника главного героя ту правду, которую раньше невозможно было озвучить.
Жил он и надеждой, что по сценарию «Одинокого волка», принятому Свердловской киностудией, все-таки начнут снимать фильм. Тут надо, наверное, вспомнить, что главным жанром Юрия Алексеевича был так называемый «производственный роман», но в отличие от немалого числа бездарных конъюнктурщиков, выезжавших на этой востребованной властью теме, Чертов создавал своих героев живыми и настоящими, их проблемы и характеры не высасывал из пальца – после детдома ему довелось немало походить в простых работягах, быть кровельщиком, слесарем, машинистом, не раз проехать по бесконечным, полным сложностей и опасностей зимникам Якутии от золотых приисков Полюса холода до побережья Ледовитого океана. И когда в Москве решили издать солидный том «лучших произведений о рабочем классе», одна из самых ярких и талантливых вещей Чертова – повесть «Одинокий волк» уверенно вошла в эту книгу и, можно сказать, её украсила.
Он мечтал чуть-чуть «растолкать» текущие журналистские дела, управиться с накопившимися литературными «долгами» и задумками. И даже попробовать написать современный детектив… И не приехал...
Но никто из нас, наверное, к счастью, не видел его мертвым. И потому Юрий навсегда остался в памяти живым и эмоциональным, остроумным и полемичным, щедрым и болезненно переживающим все ненормальности и вывихи несуразного российского бытия конца ХХ века.
Прошел год, другой, десятый, но, кажется, до сих пор не исчезло ощущение того, что он вот-вот должен постучать в дверь или позвонить по телефону и произнести свое традиционное: «Привет, старик!..» В крайнем случае – появиться на экране в своей знаменитой передаче...
Как было упомянуто в начале публикации, перебирая его фотографии, я остановился на снимке, сделанном Артуром Винокуровым на 60-летии Юрия Алексеевича. Тогда один из художников вместе с поздравлениями вручил Чертову дружеский шарж в натуральную величину, и он среагировал на него так, как может сделать это только самоироничный, весёлый и добрый человек — тут же попросил стоящего рядом министра придержать лист, а фотографа — запечатлеть его на фоне собственного «бальзаковского» профиля.
К слову сказать, Юрию Алексеевичу, видимо, очень нравилось, когда его сравнивали со знаменитым французским классиком. Он, действительно был очень похож на Бальзака фигурой и даже лицом. Так что сравнение лежало практически на поверхности. Поэтому я, пришедший в конце 70-х в «Социалистическую Якутию» молодой журналист и начинающий поэт, практически лично не зная заместителя главного редактора Чертова, написал к его очередному дню рождения шуточное восьмистишье для стенгазеты, составленное наполовину из названий его повестей, которые я уже успел к тому времени прочитать.
«Июньский снег» «Осеннею порою»
«Звонком после полуночи» звенит,
И «Одинокий волк» «Своей тропою»
Степенно направляется в зенит.
На пьедестал восходит их хозяин,
Оставив ниже смертных и простых,
И с каждым днем мы ярче различаем
В чертах Чертова Бальзака черты.
Как оказалось, я попал точно в цель: Юрий Алексеевич прочитал стенгазету, светясь почти нескрываемым удовольствием, зашел к нам в отдел новостей и пожал мне руку. Собственно, так мы и познакомились. А еще через несколько лет, переходя из газеты в журнал «Полярная звезда» заместителем главного редактора, он забрал меня с собой и «посадил» на отдел прозы и поэзии.
Юрий Алексеевич был человеком непростым, эмоциональным, подчас обидчивым, и настроение его порой скакало от одного полюса к другому. Наверное, все это шло из нелегкого детства, недополученной родительской ласки и внимания. Оставшись сиротой на руинах почти стертого с лица земли Сталинграда, он полностью испил долю послевоенного детдомовца. Его никто никогда и никуда не приводил за ручку, в том числе и в журналистику, а позже в литературу. Всего приходилось добиваться самому, через преодоление. И он добился. А потому не очень любил тех, кто, по его выражению, «выпрыгнул» благодаря связям или случайностям на какие-то высокие посты или позиции.
Не любил он и когда при нем начинали хулить уходящую в прошлое советскую власть. Чертов считал, и во многом справедливо, что именно эта народная власть дала ему, круглому сироте, возможность без плат и поборов получить высшее образование, собственное жилье, уважаемую профессию, статус писателя. И в знак протеста против крушения всех этих принципов он вдруг яростно принял сторону коммунистов, которых в прежние годы особо не жаловал.
Из того же голодного детства, видимо, шло его постоянное желание угостить чем-то вкусненьким, широко и красиво накормить друзей-писателей, особенно во времена их не очень-то богатой юности. Все знали, если на литературные посиделки придёт Чертов, то будет не только чего выпить, но и поесть. И он не обманывал ожиданий, вваливаясь в общагу или редакцию, окутанный не только клубами морозного пара, но и связками колбасы. Чувствуя себя этаким Дедом Морозом, Юрий светился и сиял, как медный самовар.
Особой территорией была писательская квартира – «дом творчества имени Чертова», на территории которой в полном созвучии с его фамилией сам чёрт непременно сломал бы себе ногу. Все три комнаты от пола до потолка были завалены кипами книг, журналов, газетных вырезок, каких-то папок, фотографий, рукописей. С трудом протискивая свое большое тело средь этих лабиринтов, он время от времени обрушивал какой-нибудь бумажный Монблан и только тогда негромко корил себя за то, что никак не «наведет в доме порядок». Более-менее прибрано выглядел лишь один из уголков гостиной, где раз в неделю снимали передачу «Чай у Чертова» – порядок в этом углу «навели» сами телевизионщицы, а попасть сюда стремились все знаменитости культуры, науки и политики «лихих девяностых».
За чашкой чая Чертов остроумно и непринуждённо говорил с ними обо всём на свете – честно и без оглядок на власть имущих. Конечно же, после прежнего официоза на голубом экране такие передачи пользовались огромным вниманием, и каждую пятницу вся Якутия собиралась у телевизоров и гадала, кого же выберет Чертов в собеседники на этот раз.
Был у него и особый день, когда он приглашал в гости только одного человека, своего тёзку – известного археолога, академика Юрия Алексеевича Мочанова. Третьим у них за столом незримо присутствовал ещё один тёзка Юрий Алексеевич – Гагарин, первый в мире космонавт, родившийся в один год с Мочановым и Чертовым. Такое вот случилось совпадение. Естественно, что встреча происходила 12 апреля, в День космонавтики. О чём говорила эта звёздная троица не под камеру – осталось известно только им.
В своём полустихийном бумажно-информационном завале Юрий Алексеевич чувствовал себя вполне комфортно, ежедневно усугубляя ситуацию «монбланов» десятками новых статьей и изданий. Его квартира напоминала жесткий диск современного компьютера, по лабиринтам памяти которой могла блуждать только поисковая система Чертова. Гостей же он, дабы не смущать и не шокировать, сразу проводил на кухню, садил за стол, снимал с плиты всегда стоящую на ней сковороду и расцветал в улыбке: «Я тут такое нынче сотворил, пальчики оближешь…»
А вот днем раньше упомянутого 60-летнего юбилея и «бальзаковского» снимка он был совсем невесел, и небольшое интервью, которое я у него записал для газеты «Республика Саха» (так тогда называлась «Якутия»), пришлось озаглавить «Неюбилейные размышления». Кто тогда мог подумать, что до очередного юбилея он не доживет. И надо отдать должное Чертову – прошло три десятка лет, а многое сказанное им в последнем интервью его жизни остается актуальным до сих пор. В этом вы можете убедиться сами. Вопрос Юрию Алексеевичу я задал тогда только один: «Что сегодня больше всего волнует писателя Чертова в нашей жизни, что огорчает и что радует?..»
"Прежде всего меня волнует то, что людям жить стало хуже, значительному большинству. А если это происходит, то и любой пишущий человек не может себя чувствовать хорошо. Даже если он сам живет неплохо. Но сегодня и пишущие живут, за исключением некоторых отдельных личностей, тоже очень сложно. А посмотрите, сколько стало на улицах нищих. Недавно я был просто потрясен. Раздался звонок в дверь, и стоящий за порогом мужчина, по виду явно не алкоголик, не бич и не калека, попросил у меня милостыню. Да, раньше ходили иногда немощные старушки, цыганки что-то выпрашивали, но чтоб нормальный мужик — и с протянутой рукой...
Мне стало как-то нехорошо. Страшно даже. Или посмотрите, сколько по вечерам на улицах бесцельно слоняющейся молодежи, сколько бездомных, беспризорных пацанов. Я сам бывший беспризорник, но о нас в ту пору заботились чуть больше. Сегодня человек человеку — явно уже не брат и не друг. С поразительной легкостью совершаются различные формы насилия и преступлений. Эхо того, что происходит сейчас в стране, будет аукаться нашим потомкам многие десятилетия. Прежняя жизнь была построена, не скажу что идеально или прекрасно, но с точки зрения ее организованности она была все же более человеколюбивой.
Не может не волновать и то, что народ все меньше и меньше читает, не говоря о книгах, даже прессу. Зарплата как будто растет, но тиражи всех изданий падают. А для меня человек не читающий — ущербный. Кивают на Запад, мол, там тоже мало читают. Но я говорил всегда и буду говорить, что американцы для нас — не пример и японцы — тоже. Не потому, что они плохо работают, а потому что те же американцы, говоря честно, всегда любили пожить за чей-то счет, подиктовать свою волю, не больно-то интересуясь, насколько она мила другим народам.
Мне кажется, наша страна сегодня абсолютно не знает, куда, за кем и за чем она идет. Ни у кого нет никакой возможности спланировать завтрашний день, даже у тех, кто зарабатывает миллионы. А это значит, что и у страны, и у нас пока нет будущего. Слава Богу, наша Якутия выглядит на общем фоне более стабильной и предсказуемой, чем другие регионы. Но и у нее нет сейчас внутренних резервов на случай каких-то прорывов. Мы все потеряли то, что называется запасом прочности. Да, тот строй был плохим, да, его надо было менять, но сохраняя все хорошее, двигаясь вперед, а не назад...
Будут ли перемены к лучшему и когда?.. Только тогда, когда каждый из нас начнет понимать, что от него кое-что в этой жизни зависит, от его позиции, от его общественной активности. Хотя бы в тот момент, когда мы в очередной раз идем на выборы и решаем, кто должен нами управлять.
Что касается моего ухода в последние годы в публицистику, газетную работу, то он, видимо, объясняется желанием как-то помочь людям разобраться в сложившейся ситуации, дать более разностороннюю, разноплановую и объективную информацию, помочь формированию той самой упомянутой жизненной позиции. Конечно, это требует огромных усилий, расхода энергии и времени и практически ничего не оставляет для художественных произведений. Но такова уж сегодня ситуация, и таково мое место в ней. А жизнь есть жизнь, и всегда рядом с проблемами, заботами и неприятностями бывает и что-то светлое.
Доволен, что обретает свое лицо и своих читателей «Полярный круг», что выправилась и ожила «Розовая чайка», идут интересные отклики на телепередачу, достойные люди соглашаются на участие в ней. А в самый канун шестидесятилетия лучший сюрприз преподнесла дочка – подарила мне двух внуков-близнецов..."
Во времена традиционных бумажных изданий книги Юрия Чертова в Якутии были практически во всех семьях, но последний его роман вышел в Якутске в 1984 году, а сборник повестей в Москве – в 1986-м. В библиотеках они, конечно, есть, к книгам Чертова по-прежнему обращаются студенты-филологи и преподаватели Северо-Восточного университета, но насколько я знаю, никаких переизданий больше не выходило. Не нашёл я и ни одного произведения в электронном виде, за исключением книги публицистики на ресурсе Национальной библиотеки РС(Я).
Вопреки надеждам Юрия Алексеевича, так никогда больше и не была поставлена ни одна его пьеса. Получается, что нынешнему поколению, по большей части сетевому, особенно за пределами Якутии и её библиотек, просто негде прочитать художественные произведения Юрия Чертова, не говоря уже о пьесах, которые так и остались в рукописях. Не пора ли озаботиться этим вопросом и выпустить для начала хотя бы электронное издание?
Владимир ФЕДОРОВ,
народный писатель Якутии.
