ИА SakhaNews. Есть песни, которые переживают своих создателей и остаются жить в чьей-то памяти тихим, но настойчивым аккордом. В 1978 году Александра Пахмутова и Николай Добронравов подарили советской молодёжи строку, которая для миллионов людей стала не просто припевом, а паролём целой эпохи — «Любовь, комсомол и весна». В этих трёх словах спрессовано всё, чем жили тогда молодые: наивная и искренняя вера в большое будущее, товарищество, которое казалось крепче стали, и ощущение, что за спиной у тебя целая страна, а впереди — целина, всесоюзные стройки, дороги.
Сегодня, когда календарь перелистывается на 29 октября, для множества людей этот день всё ещё где-то в глубине души тихо отзывается.
29 октября 1918 года в Москве, в промозглом осеннем воздухе, собрались молодые люди и решили связать разрозненные силы в один узел. Они вряд ли думали о том, что созданная ими организация — Российский коммунистический союз молодёжи — на 73 года вплетётся в судьбы десятков миллионов человек и станет самым горячим символом в юности нескольких поколений.
Молодость тогда была, если можно так выразиться, конкретной. Не бесконечной прокруткой экрана, а мёрзлой землёй, твёрдой как железо, холодным ветром из Сибири и мозолями на ладонях от черенка лопаты. В пятидесятые годы двадцатого века партия за партией молодые люди садились в теплушки и с песнями ехали туда, где не было ничего. Они тянули линии электропередач, укладывали рельсы при минус сорока, строили город с нуля там, где не ступала нога человека. Братская ГЭС, Волжский автозавод, та самая Байкало-Амурская магистраль, позже воспетая во множестве стихов, – подо всем этим лежит не только бетон и арматура, но и бесчисленные бессонные ночи восемнадцатилетних. Тогда люди верили в одну вещь: страдать стоит, потому что за спиной стоит великая держава, которая становится лучше.
Эта вера горела ярче всего в годы Великой Отечественной войны. В архивах сухо записано: миллионы комсомольцев ушли на фронт, тысячи награждены Золотой Звездой Героя Советского Союза. Но за цифрами стоят конкретные люди: вчерашний школьник, решавший уравнения, сегодня лежит в окопе, сжимая противотанковую гранату; девчонка, только что перевыполнившая план на заводе, стала санитаркой и тащит раненого под огнём. Многие из них не вернулись, их имена остались на камнях братских могил или просто в памяти какого-нибудь товарища до конца его дней. Поколение, отдававшее жизнь, вряд ли думало «стоит ли» — оно просто знало, что так надо.
После войны, когда жизнь чуть наладилась, энергия молодости нашла себе другое применение. В пятидесятые — освоение целины: сотни тысяч ехали в Сибирь и Казахстан, жили в палатках, грызли чёрный хлеб и выращивали зерно. В шестидесятые-семидесятые эта энергия превратилась в студенческие строительные отряды. Каждое лето студенты надевали спецовки, прыгали в поезда и ехали туда, где не хватало рабочих рук — строить дома, прокладывать дороги, разгружать вагоны. В архивах есть воспоминания: на стройке пальцы не разгибались от усталости, вечером в вагончике слышно было, как проходит поезд, но утром свисток — и снова вставали и работали. Романтика тогда была в том, чтобы после смены петь под гитару у костра те самые песни, которые потом назовут «комсомольскими».
Конечно, у всего этого была и другая сторона. Эта организация с самого рождения была не свободным клубом, а жёсткой структурой с непререкаемой дисциплиной. Вступление — по проверке, выход — несвободный, она служила огромной политической машине, и место человека в ней было предписано. К развалу СССР формализма становилось всё больше: собрания по бумажке, мероприятия для галочки — огонь в сердцах молодых ещё горел, но сама организация старела. Осенью 1991 года, когда огромный Союз начал шататься, комсомол провёл последний съезд и объявил о роспуске.
Без особой борьбы, как будто старую, изношенную шинель молча повесили обратно в шкаф.
Но странное дело: прошло больше 30 лет, а эта уже несуществующая вещь каждый год 29 октября всё равно вспоминается многими. В российских опросах нынешняя молодёжь относится к той эпохе в основном нейтрально или даже тепло, а старшее поколение и подавно — при слове «комсомол» у них загораются глаза. Ностальгируют, конечно, не по собраниям и отчётам, а по тому возрасту, когда верили, что «мы» больше, чем «я», по тому тёплому чувству, когда ровесники собираются ради одной конкретной цели и льют пот и слёзы вместе. Это чувство потом, в разлетевшихся по разным берегам жизнях, собрать заново очень трудно.
Всё это пишется не для того, чтобы петь гимн той эпохе или что-то подсчитывать. Просто кажется, что у каждого поколения своя «целина». Тем молодым выпали мёрзлая земля и война, нынешним выпадает другое: алгоритмические ленты, цифры арендной платы, бесконечная чужая жизнь в экране.
И всё же было бы неправдой сказать, что нынешнее поколение не знает, что такое передовая. Есть ребята, которые уходят туда, где снова мёрзлая земля и снова война, — и спорить об этом можно бесконечно, но нельзя не признать: потребность быть частью чего-то большего, чем ты сам, никуда не делась. Просто у нынешних она находит иные, подчас куда более суровые формы, чем песни у костра и студенческие отряды.
..Тот огонь горел в юности миллионов. Там, где он горел, остались города, железные дороги и надгробия, а ещё осталось что-то, что трудно выразить словами. Если сегодня пройти мимо парка в каком-нибудь маленьком российском городке, ещё можно увидеть выцветший памятник с несколькими именами и пятиконечной звездой. Когда дует ветер, никто уже не знает, что там внизу — орден или сожаление, известно только одно: когда-то очень молодые люди отдали себя чему-то большему, чем они сами.
Называть это идеалом или коллективом — неважно. Главное, что оно горело.
