29 июня в селе Амга здоровый румяный мальчик Дьулустан Николаев, сидя за компьютером, внезапно ощутил легкий дискомфорт в области верхней части шеи. Тринадцатилетний Дьулус пальцами нащупал две небольшие припухлости. Поскольку в целом мальчик чувствовал себя хорошо, то никому ничего не сказал. Тем более, что он в это время был не дома, а в гостях у родственников. Сам мальчик жил в небольшом соседнем селе Эмиссы. Его мать за несколько дней до этого родила малыша, поэтому старшего на время отправили в гости. Через несколько дней он вернулся домой, припухлости не давали о себе знать, они не были болезненными. Живой, как все деревенские мальчишки, ребенок никогда не жаловался на здоровье. Но родители все же отправили мальчика на осмотр в сельскую поликлинику. Поскольку терапевта в поликлинике нет, мальчика осмотрела акушер, которая посчитала нужным отправить ребенка на обследование в Амгинскую больницу.
Педиатры поставили диагноз - местная лимфоаденопатия. Но, как правило, лимфоаденомопатия – это не заболевание, а всего лишь признак заболевания. У ребенка были взяты все стандартные анализы, и один из них показал повышенный уровень соэ, что бывает при протекании воспалительного процесса. Но все остальное было абсолютно в норме. Амгинские педиатры развели руками. Дьулуса поспешили направить на обследование во фтизиатрическую больницу Якутска и в Якутский республиканский онкологический диспансер.
31 июля Дьулустан приехал в Якутск. Опеку над ним в городе взяла на себя его родная тетя Александра.
ХОЖДЕНИЕ ПО МУКАМ
1 августа Дьулус с тетей Александрой приехали в республиканскую фтизиатрию. Фтизиатры осмотрели мальчика, взяли анализы, и … развели руками. У крепкого сельского мальчика были чистейшие легкие. Следом за ними руками развели онкологи.
В тот же день, после обеда, Дьулус впервые поступил в приемную диагностического отделения Национального центра медицины республики. «Нас отправили в регистратуру, потом на анализы крови. Он был необычно вялым, чувствовал себя усталым. Вдруг у него закружилась голова, и его вырвало. Температура у него была 38, 8.
«Ждите результатов анализов в течение часа», - сказала осматривавшая Дьулуса женщина-врач. Мы прождали час, второй, но о нас как будто забыли. Дьулустан буквально на ходу засыпал, от слабости у него закрывались глаза. И я все это время его придерживала за плечи, чтобы он не упал. Наконец, вышла врач, которая сказала, что мы пришли не по адресу. «С понедельника, - сказала она, - пройдете обследование в детской поликлинике». Буквально за месяц Дьулустан неузнаваемо изменился. Он был совершенно исхудавший, под глазами – коричнево-желтые пятна.
В понедельник, 5-го августа, мы снова пошли в регистратуру НЦМ, где нам дали талон на 6-ое, на прием к гематологу Надежде Протопоповой. Она осматривала Дьулустана очень долго, потом куда-то позвонила, как потом выяснилось, педиатру. Я попросила о госпитализации Дьулустана, но гематолог определила его на дневной стационар. Нам прописали антибиотики в уколах и лазалван, а также УЗИ брюшной полости и анализ крови.
На следующий день, 7 августа, мы снова пришли к педиатру Екатерине Федоровой. Я еще раз попросила о госпитализации, потому что Дьулустану буквально на глазах становилось все хуже и хуже. Но Федорова тоже нам отказала, сказав, что мы уже находимся на дневном стационаре. Но именно с 7 августа Дьулустан после нашего возвращения из Медцентра больше не вставал с постели. В этот же день мы попали к кардиологу, который посоветовал нам обратиться к лимфологу. Мы даже не слышали о таком враче.
Мы снова направились к педиатру Федоровой, попросили отправить нас к лимфологу, но она сказала, что такого врача в Медцентре нет, и нам следует снова обратиться во фтизиатрию. Как вы помните, там нас уже обследовали и ничего не нашли.
Гематолог выписала нам направление на компьютерную томографию. Я очень просила, чтобы ему сделали срочную томографию, но Протопопова безапелляционно отказала: «По очереди и строго по записи».
Я все эти дни регулярно мерила ему температуру, ртутный столбик постоянно показывал 38,8, а 14-го августа – 39, 5.
14-го, выстояв огромную очередь, больше двух часов, мы снова попали к кардиологу. В очереди ребенку было так плохо, что я не выдержала, зашла к гематологу и спросила: «Почему, если вы говорите, что с ним все нормально, состояние его ухудшается каждый час. Посмотрите же на него!» Не скрывая своего недовольства, она ответила: «Все жалобы – к педиатру». В этот же день мы попали и к хирургу. Хирург отнесся к нам очень сочувственно, но и он покачал головой, сказав, что, с точки зрения хирургии, у него все в порядке. То же самое сказала лор. Психоневролог отправила к офтальмологу. Кардиолог направил на повторное ЭКГ. И везде: «Нет показаний, нет показаний, все анализы – отрицательные, разве что немного повышен соэ». Мы прошли УЗИ, ЭКГ. А ему становилось все хуже прямо у меня на глазах. Нам посоветовали сбивать температуру парацетамолом. Я еще раз просила о госпитализации, и нам снова отказали...».
РАЗВЯЗКА
«…16 августа я не отходила от него ни на шаг, через час мерила температуру. К обеду он неожиданно оживился, и мы все так обрадовались. Он впервые за неделю присел на кровати, съел половинку пирожка и две ложки маринованных грибов. Я уехала в город.
На следующий день утром я позвонила ему и спросила, как он себя чувствует. Он ответил, что нормально, вот только руки и ноги в конечностях как-то странно болят. Спрашиваю, может, отлежал? Нет, говорит, это какая-то другая боль.
Я приехала к 17 часам. Он увидел меня и почему-то заплакал. И какая-то странная тревога меня как будто за сердце схватила. Я стала массировать ему пальцы рук и ног, и через некоторое время он уснул. Ночью он проснулся и больше не спал, а глядел в потолок. Я лежала на своей кровати и смотрела на него. Мы переговаривались. Он говорил, что не понимает, почему не проходит странная боль в руках и ногах.
К 4 часам утра он начал всхлипывать. Я спросила, неужели так сильно болит. Он сказал, что очень устал терпеть, не понимает, почему эта непонятная боль не унимается. Я взяла его за руки и очень испугалась. В комнате было по–летнему жарко, а руки у него были холодны, как лед. Я дала ему нурофен, и стала растирать ему руки и ноги. К пяти часам он уснул.
В 11 часов открыл глаза. Нам снова надо было идти в Медцентр, но я очень хотела, чтобы он как можно дольше поспал, набрался сил. Ведь в очередях приходилось ждать, по несколько часов. Он сказал, что чувствует себя хорошо, и я вздохнула с облегчением.
Когда ехали в автобусе до Медцентра, Дьулус вдруг сказал, что хочет попробовать арбуз. Я обрадовалась, подумала, что наконец-то он что-то захотел поесть сам. Я пообещала ему, что после Медцентра, по дороге домой, мы обязательно купим арбуз. Двигались мы очень медленно, потому что у него сильно болели ноги.
В 13 часов 3 минуты мы вошли в процедурный кабинет. Я сказала медсестре, что у него сильно болят ноги и руки, нельзя ли сегодня не ставить ему уколов. Медсестра сказала, что боль точно не от уколов, так как он от них отдыхал во время выходных, а эти жалобы следует адресовать ортопеду. Гематолог нас не стала осматривать. Выписала направление к ортопеду и велела ждать направление на анализ мочи.
Мы вышли, стали ждать направление на общий анализ мочи. Тут ему стало очень плохо, у Дьулуса прихватило живот. Внезапно он покрылся испариной и смертельно побледнел. Я бросилась к сестре, стала просить вызвать врача. Нас завели в дневной стационар, он лег, но не мог спокойно лежать. Он все повторял: «Не могу терпеть, не могу терпеть».
Педиатр осмотрела живот и направила в приемную диагностического отделения. Заставила его встать, хотя он говорил, что каждое движение причиняет боль. Я буквально потащила его на себе в диагностическое отделение.
В регистратуре диагностического отделения медсестра снова велела нам подождать. И мы опять ждали. Но вместо того, чтобы принять нас, нам велели отправляться обратно к педиатру. А он хватал меня за руки, повторяя, что больше не может терпеть боль. Я возмутилась: «Как это не примут?» Сестра пожала плечами и ушла.
Дьулус сказал, что не может сидеть. Я попросила другую сестру, чтобы она позволила нам лечь на кушетку. Я посмотрела на часы. Было без малого полвторого. Пришла педиатр, дала направление к хирургу. И нам снова пришлось ждать. Мне пришлось попросить медсестру, чтобы она поторопила хирурга.
Хирург осмотрел, исключил аппендицит и направил обратно к педиатру. И снова мы стали ждать педиатра. У нас взяли анализ крови, но Дьулус на укол не среагировал, потому что болело все. Я просила показать, где болит сильнее, но он шептал, что болит все тело. Медсестра дала нам градусник. Градусник показал всего 35 градусов. Я не поняла, в чем дело, говорю медсестре, у вас градусник неисправный. Попросила второй градусник. Он показал температуру ниже 35 градусов. Тогда я прижала этот градусник к своей груди. И столбик термометра тут же поднялся до 36 и пяти. Тут вышла врач Елена Самсонова и раздраженным тоном сказала: «Нечего время у нас отнимать, у вас все нормально». Я чуть не кричу: «Да вы что! Посмотрите на него! Неужели вы не видите, что с ним происходит!!!».
Вскоре подошла другой врач, и они стали долго обсуждать заболевание какого-то другого пациента. Потом Самсонова стала что-то записывать в карточку. Я смотрю на Дьулуса и плачу. Самсонова только бросила: «Успокойтесь, тетя» и стала разговаривать по телефону с кем-то из знакомых об автобусном расписании, о конце рабочего дня. Дьулус стал просить воды. Я спросила у Самсоновой, можно ли нам попить. Она сказала: «Когда я скажу» и ушла. А Дьулус стал спрашивать: «Почему же они ничего не делают, я больше не могу терпеть, не могу».
Наконец, появилась Самсонова с другой женщиной-врачом. Не обращая внимания на Дьулуса, они стали друг с другом разговаривать, пересмеиваться, а я плачу. Вдруг Дьулус перевернулся на живот, отвернулся к стене. Спрашиваю, что с тобой. Он говорит: живот онемел и болит. Я потрогала его. Он был весь холодный. И вдруг я увидела, как зрачки у него закатываются под веки и на меня смотрят только белки. Я испугалась, вся задрожала, спрашиваю: «Дьулус, что с тобой? Может, ты спать хочешь? Поспи». Он говорит: «Я постараюсь уснуть, но мне так больно, что не могу». Потом говорит: «В туалет хочу».
Я подняла его, он был такой тяжелый, каким никогда не был. Я еле донесла его до туалета, голова его без конца запрокидывалась, глаза были прикрыты. Я спросила, что с ним. Он прошептал, что сильно кружится голова. Я помогла ему раздеться, чтобы он смог сходить в туалет, потом одела и понесла его обратно на ту же кушетку. Я видала лишь его белки. «Дьулус, ты засыпаешь?- снова спрашиваю. - А он мне в ответ: «Нет, странное состояние какое-то». Я от страха задрожала, стала тихонько его трясти: «Только говори со мной, Дьулус, говори со мной».
Бросилась к Самсоновой. Та пощупала его пульс, вдруг оттолкнула меня и говорит: «Уходите». Сама стала звать реаниматоров.
И тут вокруг нас началось движение. Прибежали мужчины-врачи, осмотрели Дьулуса. В этот момент его стошнило. А Самсонова говорит: «Вот вам ваши грибочки!».
Дьулус меня спрашивает: «Когда ты ко мне придешь?» Я отвечаю, что буду приходить каждый день, по несколько раз. Когда санитары положили его на каталку, его руки свесились вниз. Я хотела поправить руки, чтобы они не болтались, педиатр мне не дала. Я посмотрела на часы. Было 15 часов 40 минут. Это была последняя минута, когда я видела Дьулуса еще живым.
Я подождала реаниматора, она сказала, что ребенок в тяжелом состоянии, у него затрудненное дыхание, он мечется. Я спросила, когда будет улучшение, но она затруднилась ответить.
В 18 часов 10 минут, когда я ехала в автобусе, мне позвонила реаниматор и сказала, что Дьулус умер. Все произошло очень быстро, сказала она. Когда его подняли в реанимацию, было уже поздно что-то делать. В 16 часов 20 минут его сердце остановилось. Его пытались реанимировать еще в течение часа. Официально смерть наступила в 17 часов 20 минут. Когда я пришла домой, сестры взглянули на мое лицо и заплакали. Они все поняли...».
«ЗАТИРАТЕЛЬСТВО»
Что делает человек, чувствующий свою вину, но не желающий ее признавать? Мобилизует все душевные силы на оправдание, пытаясь подать факты с более удобной для него стороны, говоря народным языком, занимается «затирательством».
«19 августа, на следующий день после смерти Дьулуса, я, отец мальчика, и его дядя в 11 часов утра приехали в Медцентр. Сразу пошли к руководству Медцентра. В кабинете было много докторов во главе с директором Медцентра. В этой толпе я узнала только одного из реаниматоров, молодого русского мужчину, единственного, кто быстро среагировал на состояние Дьулуса. Он рассказал, что, когда Дьулуса доставили в реанимацию, он был еще в сознании. Ему дали выпить активированный уголь. Он проглотил таблетку и попросил пить. И тут стал задыхаться. Его пытались реанимировать, но он слишком поздно поступил в реанимацию.
Мы потребовали тех врачей, которые занимались нашим мальчиком, потому что все эти доктора только и говорили, что ничего не знают, не знают даже, что он вообще обследовался в Медцентре. Вызвать Самсонову, Протопопову и Федорову они отказались, сказали, что они ведут прием. Потом сказали, что педиатр разговаривает только на русском и нам будет трудно понять ее объяснения. Ничего, сказали мы, уж как-нибудь разберемся. Наконец, появилась Федорова, она тут же встала в позу, говоря, что анализы у Дьулуса были хорошие. Я даже не могла смотреть на нее.
Мы только хотели знать, почему никто из врачей ничего не предпринимал, когда Дьулус умирал у них на глазах. Все эти доктора нам говорили, что не знали, в каком Дьулус тяжелом состоянии: «Вы же ведь не подходили к заведующей с жалобой!». Если врачи Медцентра не могут без начальства определить, умирает ребенок или с ним все в порядке, то, как это можем определить мы, не врачи? Мы до конца надеялись, что врачи примут правильно решение, а на кого же еще мы могли надеяться?
Отец мальчика заявил, что хочет присутствовать при экспертизе. Но ему категорически отказали. Экспертиза началась в 11 часов следующего дня. Результатов экспертизы мы ждали в коридоре. В половине второго врачи вышли из операционной. Они спокойно сказали, что это было отравление грибами и спокойно ушли. Тогда мы зашли к патологоанатому за заключением о смерти. В справке о смерти было указана причина: сепсис невыясненной этиологии. Мы попросили врача объяснить нам, что это такое. Он сказал: все органы в норме и не претерпели никаких изменений. Ничего кроме обезвоживания организма и остаточных явлений обычного ОРВИ. Сказал, что не видит и признаков отравления. И лишь состояние надпочечников говорит о том, что Дьулус сильно и долго страдал от боли. В конечном счете, все покажут результаты анализов, сказал он.
20 августа я пришла в Медцентр за копиями документов. Открыла карточку, ту самую, что заполняла Самсонова в день смерти Дьулуса. И вдруг увидела, что время отправки в реанимацию исправлено с 15 часов 45 минут на 15 часов 5 минут. Но этого быть не может, я помню этот день буквально по минутам, ведь там везде над дверями висят большие круглые часы.
Возмутившись подтасовкой, я пошла в диагностическое отделение, потребовала Самсонову. Тут я и узнала, что она, оказывается, заведующая диагностическим отделением! Меня всю трясло. Как она смеет писать то, чего не было на самом деле?! «Это не я писала», - ответила она. Тут в кабинет влетела другая врач и с порога заявила, что со мной будут разговаривать только по приказу прокуратуры. «В таком случае я действительно обращусь в прокуратуру», - в сердцах сказала я. Я не собиралась судиться с врачами до этого момента. Но, когда увидела исправления в карточке Дьулуса, это переполнило чашу моего возмущения. Я в тот же день написала заявления в Минздрав республики и в прокуратуру Якутска…».
РЕБЕНОК УМЕР ОТ ФИЗИЧЕСКИХ СТРАДАНИЙ
Вскрытие показало, что страдания мальчика превысили порог защитных возможностей организма. Организм защищается от боли, выбрасывая специальные гормоны из надпочечников. Иногда боль бывает настолько сильной или настолько продолжительной, что запас защитных гормонов истощается. Надпочечники при этом истончаются. И тогда человек умирает от боли. Это и есть болевой шок.
Но от чего же так страдал мальчик в последние дни своей жизни? Опытный врач, не пожелавший себя назвать, назвал смерть Дьулуса одной из самых загадочных за всю его многолетнюю врачебную практику. По официальной версии, ребенок умер из-за реакции организма от стаффилакоккового токсина, содержащегося в грибах, которыми его так некстати накормили н не сведующие в медицине родственники. Лимфоаденопатия была уже на стадии заживления. Но почему же опытные врачи не увидели признаков отравления при вскрытии?
Увы, медицина не всесильна и в наши дни. И даже теперь временами трудно предсказывать, когда и как организм человека запустит механизм самоуничтожения.
Но самое шокирующее в этой трагической истории – отношение врачей к страдающему от боли и обезвоживания ребенку. Почти три часа наблюдая за невыносимыми психологическими и физическими страданиями ребенка и его тети, врачи двух отделений Медцентра со спокойствием сфинксов «футболили» их сначала из педиатрического отделения в диагностическое и обратно, а также по специалистам.
Заметьте, женщина помнит каждого врача, кто хоть немного проявил к ним человеческое участие среди тотального равнодушия и пренебрежения. Хладнокровие медсестер, не потрудившихся хотя бы подать воды умирающему мальчику, вообще не поддается человеческому разумению. Очевидно, привыкнув следить только за медицинскими показателями и результатами анализов, врачи Медцентра разучились чувствовать страдания людей. Но как доверить жизнь своего ребенка таким врачам?
Корреспондент ИА SakhaNews
Марина Станицкая
