ИA SakhaNews. Он уехал в двадцатом году, с последним пароходом из Одессы, и прожил после этого ещё тридцать три года. Иван Алексеевич Бунин скончался в Париже в 1953-м, похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, и за все эти десятилетия он ни разу не увидел Россию. Но вопрос о том, мог ли он вернуться, оказался куда сложнее, чем кажется на первый взгляд. Потому что на склоне лет он действительно об этом думал. И всё же не вернулся.
И.А. Бунин. Фото из открытых источников.
Революцию Бунин не принял сразу и всем существом. Для него, человека, выросшего в мире дворянских усадеб, где пахло антоновскими яблоками и липовым цветом, октябрьский переворот был не просто политической катастрофой. Это была гибель того воздуха, которым он дышал. Свои чувства тех дней он выплеснул в дневнике, который позже назвал «Окаянными днями» — пожалуй, самой яростной и беспощадной книге о революции, написанной изнутри. Он не был ни правым, ни левым, и сам это подчёркивал: «Я был, есмь и буду непреклонным врагом всего глупого, отрешённого от жизни, злого, лживого, бесчестного, вредного, откуда бы оно ни исходило». Насилие, кровь, попрание всего, что он любил, — это и погнало его прочь. Сначала на юг, где власть менялась каждую неделю, потом на пароходе, в Константинополь, в Софию, в Париж.
В эмиграции он жил так, будто Россия осталась единственным сюжетом, достойным пера. Писал «Жизнь Арсеньева», «Тёмные аллеи» — рассказы, в которых любовь всегда чуть-чуть невыносима, потому что слишком прекрасна и коротка. В 1933 году ему дали Нобелевскую премию «за строгое мастерство, с которым он развивает традиции русской классической прозы», и он стал нашим первым писателем – лауреатом самой престижной премии мира. На церемонии он сказал слова, которые многое объясняют: «Впервые со времени учреждения Нобелевской премии вы присудили её изгнаннику». Он осознавал себя именно так — изгнанником. И всё же в этих словах была не только горечь, но и странная гордость: он остался собой, он не подстроился, он увёз Россию в своих книгах и сохранил её нетронутой.
А потом была война. И после неё, в 1945–1946 годах, советские представители пришли к нему сами. Константин Симонов, тогда уже известный писатель и человек с поручением, несколько раз встречался с Буниным в Париже. Разговоры были долгими, Бунин держался доброжелательно, но Симонов позже написал о нём нечто очень точное: это был человек «другой эпохи и другого времени», которому, чтобы вернуться, пришлось бы слишком многое в себе преодолеть. Бунин не сказал «нет» резко и сразу. Но он понимал главное: там, в Советском Союзе, ему пришлось бы молчать о том, о чём он не мог молчать, и работать так, как он не мог работать.
Иван Бунин и Вера Муромцева. Фото из открытых источников.
Был и ещё один эпизод, почти неизвестный широкому читателю. Ещё до войны, в мае 1941 года, Бунин писал своему старому другу Николаю Телешову, прося похлопотать о возвращении. Это было не сиюминутное желание, а скорее тоска, прорывавшаяся сквозь гордость и принципы. Но война перечеркнула всё. А после войны, когда ему предложили издать книги в СССР, он пришёл в ужас, узнав, что тексты собираются печатать без его согласия, в искалеченном виде, перемешав серьёзное с ранним и случайным. «Навалят в это издание Бог знает что… сделают то, от чего многие, так уже изданные, в гробу переворачиваются», – писал он. Для него, мастера слова, это было оскорблением хуже любой политики.
Но была и другая, более тихая причина, о которой он говорил близким. Он был слишком стар. Все, кого он любил и помнил, уже лежали в земле. Возвращаться в город, где улицы помнят тебя молодым, а тебя самого там уже никто не ждёт, — это не возвращение, а хождение по кладбищу собственной жизни. Он выбрал остаться там, где его помнили таким, каким он был.
Любовь в его жизни была такой же бурной и такой же ранящей, как всё остальное. В молодости — Варвара Пащенко, которая ушла от него, оставив записку: «Ваня, прощай. Не поминай лихом». Он сходил с ума, писал ей письма, полные отчаяния, и эта боль потом отозвалась в «Жизни Арсеньева». Потом была красавица-гречанка Анна Цакни, брак с которой оказался недолгим и несчастливым, а единственный сын умер ребёнком. И была Вера Муромцева, тихая, преданная, прожившая с ним сорок шесть лет и ставшая его ангелом-хранителем, сносившим всё. А в старости, в Грассе, был ещё и последний, мучительный роман с Галиной Кузнецовой, молодой поэтессой, которая поселилась в их доме на правах «ученицы», а на деле стала его поздней страстью. Жена Вера знала и терпела. Галина в конце концов ушла, что стало для Бунина большим ударом.
Он умер в маленькой квартире на улице Оффенбаха в Париже, в бедности, которую скрывал с той же гордостью, с какой когда-то носил фрак на Нобелевском банкете. И до последнего дня писал по-русски о России. О том, что заставило его уехать, он высказался однажды с беспощадной ясностью: «Как не позавидовать нашему праотцу Ною! Всего один потоп выпал на долю ему…».
Ему выпало больше. Но он выдержал — и унёс свою Россию с собой, в чемодане рукописей и в памяти, куда никому не было доступа.
