«С ОГНЕМ И КРОВЬЮ ПОПОЛАМ…»
Для меня Ленинград – это малая родина. Моя прабабушка по матери - Ирина Дмитриевна Фролова - пережила блокаду с первого до последнего 872-го дня. Бабушка – Антонина Александровна Фролова - воевала под Ленинградом на Синявинских высотах, вытаскивала раненых с поля боя. Пока фронт был достаточно близко, приносила матери продукты, которых у действующих бойцов было немного больше, чем у гражданских. Скорей всего, благодаря этим отрезанным от себя фронтовым пайкам, моя прабабушка и выжила. Многие родные умерли в дни блокады, настоящий ужас которых словами не передать.
Все мы - не только потомки блокадников - обязаны вечно помнить этот великий подвиг нашего народа, потому что аналогов ему в мировой истории не было, и, надеемся, больше никогда не будет.
Началом блокады считается 8 сентября 1941 года, когда была прервана сухопутная связь Ленинграда со всей страной. Однако жители города потеряли возможность покинуть Ленинград двумя неделями раньше: железнодорожное сообщение было прервано 27 августа, и на вокзалах и в пригородах скопились десятки тысяч людей, ожидавших возможности прорыва на восток.
В октябре жители города почувствовали на себе явную нехватку продовольствия. В ноябре в Ленинграде начался настоящий голод. Уже осенью были отмечены сначала первые случаи потери сознания от голода на улицах и на работе, первые случаи смерти от истощения.
Единственным путём сообщения с Ленинградом оставалось Ладожское озеро, находившееся в пределах досягаемости артиллерии и авиации фашистов. Пропускная способность единственной ниточки, названной «дорогой жизни», не соответствовала потребностям города. В результате этого начавшийся в Ленинграде массовый голод, усугублённый особенно суровой первой блокадной зимой, проблемами с отоплением и транспортом, привёл к сотням тысяч смертей среди жителей.
Продовольственные карточки были введены в Ленинграде 17 июля 1941 года, то есть ещё до блокады. Нормы отпуска продуктов по карточкам поначалу были высокие, и нехватки продовольствия до начала блокады не было. Суточная норма хлеба для служащих составляла 600 грамм.
Первое снижение норм выдачи продуктов произошло 2 сентября – 400 грамм. 8 сентября фашистам удалось разбомбить Бадаевские склады, где находились значительные запасы продовольствия. В результате на этих складах было безвозвратно утеряно 3 тысячи тонн муки и 700 тонн сахара. В результате с 11 сентября норма хлеба для служащих стала 300 грамм.
Но и это был не предел. Осенью 1941 года ситуация продолжала ухудшаться. С 1 октября служащим давали всего 200 грамм хлеба в день. С 13 ноября – 150 грамм. С 20 ноября 1941 года – 125 грамм. Эта цифра вошла в историю. Ольга Бергольц, которая, как и моя прабабушка, пережила всю блокаду с первого до последнего дня, написала: «Шестнадцать тысяч матерей пайки получат на заре - сто двадцать пять блокадных грамм с огнем и кровью пополам».
С 25 декабря 1941 года нормы были увеличены до 200 грамм. 24 января 1942 – 300 грамм. 11 февраля 1942 – 400 грамм. Смерть медленно отступала, хотя до окончания блокады оставалось еще почти два долгих года.
«ПРОКЛЯТАЯ ЗИМА»
История блокадного Ленинграда навечно осталась в дневниках и воспоминаниях, статьях и книгах, научных работах и исследованиях. И все же картину нельзя считать полной, потому что и сегодня, 75 лет спустя, находятся всё новые и новые документы, дополняющие грандиозную картину беспрецедентного человеческого подвига, стойкости духа и великого героизма.
К нашей большой удаче, около десятка писем жителей блокадного Ленинграда недавно попали в Нерюнгри. Благодаря основателю местного исторического музея, народному депутату Якутии Александру Кошукову, теперь они навсегда останутся в нашем городе.
С любезного согласия основателя музея мы сегодня публикуем фрагменты этих писем. Их автор - 17-летний юноша-инвалид В.Беспалов, который пишет своему отцу, сражающемуся с фашистами на фронте. Свидетельства физически слабого, но сильного духом, юноши о блокаде – самый честный дневник тех страшных и героических дней.
«5 апреля 1942 года. Здравствуй, милый папа!
Письмо это пойдет с оказией, поэтому здесь я буду немного откровеннее, чем обычно. Тебя, очевидно, очень мучает вопрос, что же конкретно происходит в Ленинграде в эту проклятую зиму. Попытаюсь, как сумею, рассказать тебе все сначала. Ты знаешь, что с сентября 1941 года мы вопреки всем нашим надеждам и чаяниям оказались в осаде. С тех пор и до сегодняшнего дня путь в Ленинград возможен только по Ладоге, поэтому подвоз в город ограничен до крайнего.
Почему так получилось, я не знаю. Знаю только, что весной и летом миллионы ленинградцев рыли в поте лица те самые неприятные ДОТы и ДЗОТы, из которых немцы сейчас долбят по городу, вместо того, чтобы запасать продукты, которых около города сгнило на корню немалое количество.
С октября ленинградцы сели на 125 грамм хлеба плюс кое-какие мизерные количества концентратов и мобзапаса. Так длилось три месяца. Эти три месяца (октябрь – декабрь) мы терпели неплохо, ибо были еще сильны и напитаны.
Очень донимали лишь бомбежки. Долбили нас варварски, методично. В день бывало по 12-14 тревог. Целые дни мы проводили в подвалах. Мама очень измоталась тогда, волнуясь за нас. Помню, я как-то заболел (температура 40 градусов) и вынужден был оставаться в постели, а тревоги следовали одна за другой. Мама отправляла Юлика вниз, а сама садилась у меня на постели, вся сгорбленная и при каждом разрыве шептала: «Господи, пронеси...» Мне это казалось невероятным тогда, но позднее я сам был близок к подобным излияниям.
Так мы и жили на 125 грамм хлеба при беспрерывных бомбежках и обстрелах, но уцелели все же, так как были еще свежи тогда. По нашей улице бомбами начисто смело два дома (милицейское училище и угловой дом). Снарядом тяпнуло по нашему дому, причем мы чудом спаслись. Осколки изрешетили Юлькину кровать, а мы едва только встали.
Скажу все-таки, что, несмотря на варварскую трепку нервов, несмотря на поголовное бегство из Ленинграда и на массу провокационных слухов и действий (дело доходило до того, что люди зарывали ордена и партбилеты, кое-где открыто призывали расправиться с «жидами-комиссарами») мы держались неплохо, и лишь приготовили мешки, чтобы, в крайнем случае, уйти из Ленинграда с войсками (все ждали падения города со дня на день). Но города не сдали, хотя удержали его огромной ценой, а началась голодная блокада.
В сентябре-октябре-ноябре кое-как перебивались мобзапасом. Я лежал в клинике на правах раненого, но и то, получал лишь 175 грамм хлеба, щи из хряпы (ботва) и немножко жиру. Да сахар. Из этого я экономил и каждую неделю отсыпал маме с Юликом посылочки. Как они перебивались, не знаю, а ведь Юлик приехал из Рыбинска совсем истощенным, едва на ногах стоял. В это время можно было кое-что запасти, но у нас не было денег. И под пулеметным обстрелом собирать падшую конину и капусту мы не рисковали. В декабре нам перестали выдавать продукты, кроме хлеба (125 грамм). Из наших 375 грамм хлеба мама ухитрилась два раза напоить нас кипятком и сварить «суп». Хлеб из дурынды пополам с бумагой, поэтому калорийность его ты представляешь.
Неделя такой жизни выбрала из нас все соки, но в начале января мы начали менять всё напропалую. За 3 килограмма пошли мои часы, потом мамины и прочее. Перед паршивым спекулянтом нам приходилось танцевать на задних лапках, как хорошим придворным лисам. Так или иначе, попробовали мы всего: ели и столярный клей, и прошлогодние объедки, найденные в помоях, и ботву и дурынду, и лепешки из пырейной гущи, и такую дрянь, которую даже при нашем состоянии есть было противно.
Ты пишешь: ловите голубей. Но уже в ноябре в Ленинграде не было и живой кошки. И кошачьи, и собачьи котлеты оценивались сотнями рублей. Если на улице падала лошадь, то пока ямщик ходил за ветеринаром, от живой лошади отрезали окорочка.
В январе на рынках появилась человечина. Это не враки, хотя за такие проделки виновных расстреливали. В январе-феврале было много случаев, когда человек уходил и пропадал без вести, особенно дети. В конце декабря нам прибавили хлеба на 75 грамм, по 200 грамм, но кроме хлеба весь январь и половину февраля мы ничего не получали. В конце января мы пять дней подряд не имели и хлеба, и сидели на соленой воде и на том, что нам удавалось из-под земли достать…».
В этих бесхитростных строках – вся правда о блокаде. Нынешняя молодежь слова «дурында» не знает, а моя бабушка рассказывала. «Дурында» - это жмых подсолнечника, спрессованный в плиты - такие твердые, что распилить их можно было только стамеской. Их сосали, растягивая на долгое время, создавая иллюзию еды.
«СИЛЬНЫ: ЕСЛИ НЕ ТЕЛОМ, ТО ДУХОМ»
Несмотря на голод, люди сохраняли в себе человеческое, старались помочь близким, мечтали, думали о будущем. Об этом в письме отцу на фронт размышляет и этот юноша. К моменту написания этих строк семья уже спасена, эвакуировавшись далеко на восток страны. Но мысли их остаются ещё там, в блокадном Ленинграде.
«Ленинград возродится не скоро и как культурный, и как экономический центр. Сейчас главное спасти самих себя. Образование мое мне придется прервать, так как учиться сейчас не придется. Надо как-то помочь маме. Жалко, конечно, учиться я любил и старался схватить максимум знаний. Но я еще молод и думаю, что успею-таки доучиться. В крайнем случае, после зимней переделки. Я был бы вполне удовлетворен, если бы своим трудом смог бы достать себе кусок хлеба. Вся моя беда состоит в том, что профессии я не имею да плюс к этому еще и рука.
Но я не унываю, ибо знаю, что есть люди, которым еще хуже. Семья наша очень сдружилась за это время. Мы-то уже не объедали друг друга. Так и будем жить в деревне дружно, пока ты не вернешься. А там подумаем, что делать. Себя ты береги, хотя не так, как берегут себя твои сослуживцы: Минкин, Иванюшкин и пр. Зря не суйся в пекло, ведь мы сейчас только и живем надеждой встретиться в тобой. И зажить счастливо, по-старому. Если же придется гибнуть, то погибай хорошо. Собственно говоря, эти строки должен был бы писать ты мне, а не я тебе. Но у меня вся судьба вышла наизнанку, так что уж прости за нравоучения. Только сейчас я понимаю, что на фронте-то мне было бы и легче и менее рискованно. И ненависти к немцам у всех нас столько, что зубами согласны мы грызть эту сволочь. Мы верим в счастливое будущее. Для этого мы и храним себя и едем вот сейчас, для этого мы и перенесли все мытарства.
Еще хочу тебе сказать: не ругай себя, что не вывез нас раньше. Мы не пророки, чтобы предсказывать события. Те иллюзии, которые мы имели до войны - не нашего производства. Единственно, что меня пугает – это люди. Люди не наши, не те, о которых столько писалось. Люди-выродки, для некоторых государство – это дойная корова. Они могут всё погубить.
Не ругай, и не кляни себя ни за что. Все, что ты делал, ты делал с хорошим намерением, в этом я глубоко уверен. И не твоя вина, если получилось плохо. Мы еще сильны, если не телом, то духом. И мы сумели общими усилиями сделать жизнь нашей семьи счастливой и светлой. Только бы Родину нашу вылечить, великую страдалицу».
Здоровье блокадников сильно расшатано. «Главного лекарства - питания - у нас нет. Пока. Рука получила второй удар таким образом. Сейчас она в полтора раза тоньше правой, контрактура застарела, движения и чувствительность почти отсутствуют. Вообще, рука к работе физической непригодна. Это большой минус. Лечением заниматься теперь не придется года полтора-два. В общем, единственное, что я сделаю, это постараюсь устроиться с гимнастикой и сохранить руку до твоего приезда. Вообще, здоровье наше подорвано, но мы не больны, только истощились здорово. У мамы началась цинга, но после витаминов из твоей посылки ей лучше гораздо, а у нас с Юлькой прямо-таки прилив сил.
Крепко целуем тебя все трое и желаем хорошего. Паек свой теперь кушай сам, не истощайся, посылок не посылай. Остаюсь сын твой. В.Беспалов»
«ИСТОЩЕН НАСТОЛЬКО, ЧТО ХОДИТЬ ТЯЖЕЛО...»
В следующем письме сын рассказывает отцу подробности эвакуации.
«11 мая 1942 года. Здравствуй, дорогой папка!
Наконец-то собрался написать тебе письмо о всех наших приключениях за истекший период. Я уже писал тебе, что 11 апреля мы выехали из Ленинграда с бригадой ваших командиров.
Путь наш длился около месяца. Ехали в теплушках около 4 тысяч километров, на Алтай. Но все же, по сравнению с простыми беженцами мы ехали в прекрасных условиях. В пути очень устали, но у меня такое впечатление, будто мы не ехали, а нас везли, как возят больных, стариков и т.д.
За все время пути наши обязанности заключались лишь в получении обедов и еде. Все пререкания с комендантами и железнодорожной властью вели командиры, а это в пути основное. Действовали по принципу: «Кто смел, тот и съел». Весь путь на остановке я надевал твою гимнастерку и вставал в дверях. Когда разъяренная толпа бросалась на вагоны, я делал дикие глаза и плел басни о том, что это спецвагон особого назначения 14-й армии» и грозился дать телеграмму «генерал-лейтенанту Асиновскому» и вышеназванный генерал бегал тут же, махал наганом и безбожно матерился. Зато мы ехали по 20 человек в вагоне вместо 100 и доехали без вшей и тифа. В других вагонах был сущий ад. С нашего эшелона из 1 200 человек сняли 400 покойников.
Питанием мы были обеспечены всю дорогу. Частью получали по эвакосправкам, часть добывали командиры и часть мы выменивали в пути. Пока ехали через Вятскую область и Урал, с едой было туго. В Сибири полегчало, но, вообще говоря, везде сейчас трудновато. Как мы ни береглись, а с желудками все помаялись. Но ничего: всё сошло благополучно. Нам ведь, собственно говоря, надо было под наблюдением врага кушать, а мы набивали брюхо кое-как, по дорожному. Пути мы, наверное, не выдержали бы, если бы не эти условия, и при них-то я настолько ослаб, что одно время думал об отправке в небеса. На наше счастье, в бригаде командиры были такие, грубо говоря, проныры, что ехать с ними даже в военной горячке было одно удовольствие. Все шло очень гладко, опасно было только при проезде через Ладогу и во время бомбежки в Буе, когда идиот-комендант поставил наш эшелон по соседству с поездом, груженым авиабомбами, но всё сошло хорошо.
После нашего отъезда в Ленинграде опять сбавили нормы и начались бомбежки. Одну из них 4 апреля Юлька тебе хорошо описал, сидя под столом. Так что мне думается, мы вовремя оттуда убрались, так как второй голод все равно свел бы нас в могилу. Да боюсь, что и нервы бы не выдержали. Для меня так голод тем и страшен, что человек может настолько истощиться, что независимо от своего желания станет зверем – это чисто физиологическое действие голода на мозг и волю. Ничем здесь, кроме жратвы, не поможешь.
Прибыли мы на место в отвратительном состоянии. Как ни странно, меньше всех пострадал Юлик. Мне и маме пришлось тяжелее. Прежде всего, я исхудал, как палка. Истощен настолько, что даже ходить тяжело. Тело покрылось красными цинготными пятнами. Зубы крепки, но кожа с десен и неба сходит лоскутьями. При порезах кровь едва сочится, она не красная, а малиновая, как клюква.
Об ослаблении сужу даже по тому, что утерялось нормальное половое чувство, член по утрам расслаблен. Но самое интересное творится с головой. Пока я голоден у меня абсолютно не работает мозг. И настроение пессимистическое. Стоит пожрать, и всё меняется. Хотя временами и на сытый желудок нападает апатия. Юлька уже отъелся и иногда даже смеется. Это очень странно после стольких месяцев гробового молчания. Мама больше не опухает, но кислота во рту не исчезла. Так или иначе. А мы теперь не помрем с голоду».
ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ
Спасшаяся от ужасов блокады семья пытается встроиться в новую жизнь. Юноша продолжает рассказ для отца-фронтовика:
«Теперь о месте нашей резиденции. Пока ничего не известно. Находимся мы в городе Змеиногорске, в Алтайском крае. Ждем распределения, пока ночуем в клубе. Город этот расположен в 30 километрах от железной дороги. От Барнаула надо ехать на юг, по линии на Семипалатинск до станции Рубцовск. От Рубцовска 80 км на юг по линии на Руддер до станции Третяки. От Третяков 30 км на машине до Змеиногорска. Останемся мы здесь или дальше поедем, выяснится завтра. Тогда и напишу тебе точный адрес.
Городок приятный, весь в горах. Рядом озеро, но леса совсем нет. В городе баня, парикмахерские, магазины. Добыча золота и т.д. Даже кино и школы. Продукты имеются. Ведро картошки – 15 рублей, масло 140 рублей, килограмм меда 70 рублей, молоко – 3-4 рубля литр, мясо – 25-30 рублей кило. Вообще, жить можно, хотя с деньгами у нас не жирно. 1 500 рублей мы потратили в пути и сейчас без копейки сидим.
Хорошо бы поскорее получить аттестат. Мама и я будем прирабатывать и тогда заживем. Маму здесь хотят использовать по партийной линии, заведующим военным отделом райкома, так что в районах она бывать будет, а районы здесь в смысле продуктов – золотое дно.
Рука моя за зиму окончательно высохла и скрючилась. Здесь я снял свою ватную повязку и меховой мешок. Так что ходить очень неудобно: малейший толчок вызывает тягучую боль, кожа на руке очень раздражительна, и всё время сохраняется ощущение какой-то стянутости. Частенько руку ломит. Малейшее понижение температуры вызывает похолодание всего предплечия, очевидно, нарушено кровообращение. Кожа непрерывно линяет. Движения запущены, чувствительность ни с места. Концы пальцев по-прежнему - хоть кипяток пробуй. Приходится все время беречься от механических повреждений и вообще конечность весьма неудобная. У меня порой большое желание отделаться от неё. Кажется, без неё было бы свободней.
Здесь, в Змеиногорске, я через РОНО добился разрешения держать экзамены с 29 по 31-е мая. Думаю, что это мне удастся, хотя я и не прошел части программы. Так или иначе, но может быть я и доконаю школу в этом году. Это было бы не вредно.
Едим до отвала, поправляемся, находимся вне опасности. Думаем скоро послать тебе чесноку, сушеной смородины, меда и вина. Ты же не шли больше ничего, набивай себя витаминами, ибо кроме тебя никто об этом не позаботится. Командиров ваших поблагодари как следует: они все же спасли наши шкуры. Не волнуйся задержкой писем: мы очень далеко забрались. Крепко целуем тебя и желаем всего хорошего. 15 мая 1942 года. Беспалов В.»
Оригиналы писем теперь хранятся в нерюнгринском музее Александра Кошукова.
«ЛЕНИНГРАД. Я ЕЩЕ НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ…»
После прорыва блокады осада Ленинграда вражескими войсками и флотом продолжалась до января 1944 года. В январе-феврале 1944 года советские войска провели Ленинградско-Новгородскую операцию, в результате которой противник был отброшен на 220-280 километров от южных рубежей города. 27 января отмечается День полного снятия блокады Ленинграда.
За массовый героизм и мужество в защите Родины в Великой Отечественной войне 1941—1945 годов, проявленные защитниками блокадного городу была присвоена высшая степень отличия — звание «Город-герой».
17 февраля в Театре актера и куклы города Нерюнгри состоится премьера спектакля «Мой бедный Марат» по пьесе Алексея Арбузова в постановке Петра Скрябина. Это история трех молодых людей - Лики, Марата и Леонидика, которые встретились весной 1942 года в блокадном Ленинграде. Это будет новое прочтение блокадной темы, но теперь уже не только блокадной, но и сквозь призму любовных взаимоотношений молодых людей.
«Люди здорово задолжали провидению за то, что оно позволило им жить на земле. Вспомни сорок второй, блокадную зиму, все страдания. Сотни тысяч умерли за то, чтобы мы были необыкновенны, одержимы, счастливы. А мы - я, ты, Леонидик? Нет, теперь я хочу верить вот во что - даже за день до смерти не поздно начать жизнь сначала», - говорит в финале пьесы Марат.
Начать жизнь сначала – это главное, что случилось с нами после ленинградской блокады. Мои прабабушка и бабушка выжили и победили. Родилась моя мама, через пару десятков появился на свет и я. Потом были дети, а теперь уже и внуки.
А письма – остались. Приходя в музей, мы будем еще много раз заглядывать в них, чтобы в очередной раз попытаться понять, почему и для чего мы сегодня живем на этой земле.
Олег СОЛОДУХИН.
г. Нерюнгри
