– Это было послевоенное время?
– Да, 1948-й год. ЯФАШ – это Якутская фельдшерско-акушерская школа, где учиться мечтали многие девочки в моём родном Дельгее. Фельдшер в деревне – человек уважаемый, и я мечтала помогать людям.
Студенты жили в общежитии с печным отоплением. Стипендию давали тем, кто учился без троек, и мы старались учиться лучше. Через четыре года, сдав экзамены на «отлично», я была зачислена на первый курс Иркутского мединститута. Но учиться дальше возможности не было: отец получал пенсию колхозника, всего-то двести рублей, а мамы уже не было.
И я отправилась работать в Олёкминский район, где меня назначили заведующей врачебным участком леспромхоза на пятнадцать коек в посёлке Заречный с населением около трёх тысяч человек, большой частью это были ссыльные. В семнадцать лет я стала руководителем коллектива из восемнадцати человек.
В то время часты были коклюш, корь, скарлатина, а иногда и дифтерия. Два раза в день я вела амбулаторный приём, кроме этого – обход больных, прививки, посещение больных на дому, медосмотры, лекции населению. Кроме лесоучастка, нужно было лечить людей в сёлах Бетюн, Троиц, Даппарай. В леспромхозе была всего одна кузовная машина, на ней отвозили рабочих в лес, иногда она служила «каретой» «Скорой помощи». Обычно тяжелобольных доставляли в стационар на телеге, санях, волокуше…
С благодарностью вспоминаю земляка – знаменитого снайпера Ивана Кульбертинова. Доброй души был человек, часто выручал нас, медиков, на его оленьей упряжке возил больных из Бетюна в Заречный.
Амбулатория находилась в доме, в одной половине которого жили люди. Сейчас это трудно представить: шприцы и другой медицинский инструментарий кипятились прямо в процедурной на чугунной печи. Здесь же я готовила микстуры, дистиллированную воду, отвары, отпускала медикаменты (аптеки не было), в распутицу приходилось делать стерильные растворы новокаина, глюкозы, физраствор. В процедурной стационара был ещё и автоклав. Вместо телефона была рация.
– Не пожалели, что выбрали профессию медика?
– Нет, что вы. Я часто в мыслях возвращаюсь в то время. Помню, как осенней ночью отправилась верхом на коне к роженице в другое село. Дорога шла через лес. Вдруг из кустов вылетела какая-то птица, лошадь в испуге рванулась и, споткнувшись, упала на колени. А я по её шее скатилась на землю! Ушиблась, конечно, но главное – успела схватить повод. Добралась нормально, успела принять роды. А утром уже на тракторе привезла мать и ребёнка в нашу больницу.
– И таких случаев, наверное, было немало?
– Случалось, зимой в дороге ломалась машина. Мороз сорокаградусный, вокруг тайга, волки могли напасть. Но всегда как-то всё обходилось, в общем, благополучно. Зато какая радость была на душе, когда больному поможешь!
– Кто были ваши родители?
– Они были крестьянами-земледельцами в старинной олёкминской деревне Дельгей. Отец Афанасий Алексеевич Бекенёв воевал в первую мировую, попал в плен. Однажды в лагерь военнопленных приехал немецкий помещик за батраками. Выбирал тех, кто покрепче, отец в их число не попал. Улучив момент, он перебежал в шеренгу отобранных. А уж от помещика ему удалось бежать с товарищем, правда, с третьей попытки. Полсвета шёл пешком, где-то ехал на товарняках, а вокруг пылала Гражданская война. Но он уже навоевался… В Осетрово смастерил плот, так и добрался до родной деревни.
На дворе стоял уже 1918-й год. Жена устала ждать, вышла замуж за работника, родила от него сына. При виде хозяина работник сбежал, а вслед за ним и жена с мальцом. По слухам, они отправились на Вилюй.
А у отца на руках осталось трое сыновей. Он посватался к девушке из пашенных в селе Берёзово – Анне Игнатьевой. На Петров день сыграли свадьбу. Мама была намного моложе отца.
Нас было восемь детей. В семь лет мы помогали взрослым, знали, что такое физический труд.
Всех надо было накормить, одеть-обуть. Работали от зари до зари, выращивали пшеницу, капусту, лук, заготавливали дрова. Лук продавали в Бодайбо. Потом вступили в колхоз.
– Много ли односельчан воевало в первую мировую?
– Нет. Припоминаю, один односельчанин был участником Гражданской воны. В соседнем Кочегарово жил человек, участвовавший в боях против батьки Махно, к нему и прозвище приклеилось – Махно.
А нашего отца в деревне звали Солдатом, нас, детей, – солдатовскими. Меня это тогда обижало, а теперь я этим горжусь.
Тятя любил петь, особенно «Лучинушку». А когда к маме приходили соседки, он пел частушки или «Свари, кума, судака, чтобы юшка была!» И его чистые серые глаза так озорно сияли!
Когда фашисты напали на СССР, старшие сводные братья ушли на фронт, Алексей погиб в Прибалтике, так и не увидев младшую дочь, Григорий выжил, вернулся с войны, посечённый осколками…
Особенно трудно было в войну. В школьные каникулы вместе трудились в колхозе, сажали овощи, пололи, рыхлили, собирали урожай в каникулы. Школа сама заготавливала себе дрова. Учителя со старшими школьниками валили сушняк, девочки пилили брёвна, а мальчики кололи дрова. Всякое случалось. Однажды я попала под лесину, чудом осталась жива, только сломала ногу. А мальчишки, бывало, отрубали себе пальцы, когда раскалывали чурки… В начале 1940-х случилась страшная засуха. Зимой не хватало корма для коров, и мы с учителями рубили тальник для колхозного скота.
Я была всегда рядом со своей старшей сестрой Зоей, перед войной она окончила педучилище и в нашей школе преподавала математику. Другие сёстры, Минодора и Евгения, тоже трудились не разгибая спины.
А жили впроголодь. Но даже опухнув от голода, никто из детей не пропускал уроки. В школе нам давали чай и маленькую булочку.
– Напротив вашего села, кажется, был лесоучасток, где работали репрессированные из Прибалтики. Какие были отношения между ними и селянами?
– Там, на лесоповале, работали и местные, и ссыльные евреи, литовцы, латыши, финны. Помню литовку по фамилии Шумахарите, она потом жила в Заречном. Она приходила к нам за продуктами, а у нас была только картошка, да и той немного, но она даже и картофельные очистки брала. Всем было голодно…
А отношения были хорошие. В нашей семье зимой жил постояльцем мальчик из ссыльной еврейской семьи – Арик Абелевич, воспитанный красивый мальчик – ходить в школу из-за реки было холодно, далеко и опасно из-за волков, которых в войну развелось великое множество.
А тятя хаживал зимой на лесоучасток продавать самосад и обязательно заходил к старому Абелевичу поговорить. Возвращался в сумерках, мама очень беспокоилась, посылала нас на угор посмотреть, не идёт ли отец. Наскоро одевшись, мы бежали на улицу и, заслышав в тумане скрип его тросточки (у него болели ноги, застуженные в окопах на германском фронте), пулей бежали к маме с радостным криком: «Тятя идёт!».
Мы, простые люди, не испытывали никаких предубеждений по отношению к ссыльным, потому что были далеки от всякой «политики».
Помню майский день, когда в село пришла радостная весть о капитуляции фашистской Германии. Школа построилась в колонну, и с портретами Сталина и транспарантами мы пошагали к мысу, там размахивали флагами, чтобы народ на лесоучастке узнал о Победе. Потом все пели, плясали, плакали от радости, а кто-то – о тех, кому не суждено уже было переступить порог родного дома…
Я проработала в больнице сорок лет. Неоднократно избиралась в депутаты поселкового совета, имею награды. Там же вышла замуж, вырастила дочерей, они получили высшее образование.
А напоследок мне хочется сказать вот о чём. В былые годы материально жилось гораздо труднее, чем сейчас. Но люди были добрее, совестливее, ответственнее. Может быть, следует каждому из нас, и далеко не в последнюю очередь – власть предержащим, спросить себя: правильно ли я живу? Сделать верные выводы и начать менять жизнь. И тогда «пройдёт вражда племён, исчезнет ложь и грусть» – печальные приметы нашей действительности.
На снимках: не стареют душой ветераны! Екатерина Афанасьевна Томшина; на практике. Слева – Е.Томшина. 1851 г.; отец Е.Томшиной А.А.Бекенёв с внучкой Аней; на оленьей упряжке И.Кульбертинова к больному; Дельгейская школа. 1946 г.
