8 апреля. Самые простые, но недоступные сегодня радости в воспоминаниях приобретают какую-то непередаваемую ценность. Например, воскресные семейные обеды…
Дети приезжали в дом в пятницу или субботу, в зависимости от своей занятости. Вечером засыпали все в разное время, соответственно, и просыпались не одновременно. Первой я, и ждала в постели, пока прозвучат шаги старшей дочери. Мы с нею «жаворонки», поэтому обычно пили кофе и болтали ранним утром вдвоем. Потом на кухню подтягивались младшая дочь и внучка. И с каждым вновь прибывающим градус нашего настроения поднимался, и мужчины, любители поспать, просыпались от нашего смеха. Когда же за столом оказывалась вся семья, общее веселье достигало кульминации: то есть в ответ на каждую фразу раздавался взрыв хохота.
Над чем мы смеялись? Не знаю. Наверное, просто потому, что всем было хорошо вместе, что все любят пошутить, что любую гипотетическую ситуацию мы могли дружно за пять минут довести до абсурда, когда не смеяться невозможно.
Быстрее бы вернулось это время. Пока прогнозы неясные. Все обсуждают видеосовещание по коронавирусу с вирусологами, которое вчера провел Владимир Путин. Директор Российского научно-исследовательского противочумного института «Микроб» Владимир Кутырев, чье мнение можно считать авторитетным, воздержался от предположений. Он отметил, что для понимания тенденции заболеваемости надо подождать еще неделю. Именно через неделю закончится инкубационный период COVID-19 после того, как началась всеобщая изоляция.
Как хочется, чтобы наш карантин отразился на векторе заражения, который пока еще неуклонно ползет вверх. Надоело следить за этими графиками, ставшими предметом нашего ежедневного внимания!
Сегодня разговаривала с московской приятельницей по телефону, и она выразила предположение, что переболела новым вирусом самостоятельно, дома, без медицинской помощи. Насторожило, что она не отказывалась при этом от медицинской помощи. Совсем наоборот. Трижды звонила в «неотложку» с жалобами на сильный озноб и температуру 39,5. Там ей посоветовали принять парацетамол и успокоиться. Таблетка снизила температуру на полградуса, до 39. Но в «Скорой помощи» не увидели причины для выезда. Всю ночь температура оставалась высокой, утром спала. Постепенно, в течение нескольких дней, состояние нормализовалось.
Слава Богу, как говорится. А если бы в ту ночь ей стало так плохо, что она не смогла очередной раз позвонить? Тем более, что находится в группе риска? И живет одна? Непонятно. Делаю вывод, что если заболеваешь, надо звонить не только в «неотложку», но и родным или друзьям. Чтобы были на страже и при необходимости могли напрячь тех, кому положено реагировать, как бы последним не было трудно.
Вопреки здравому смыслу хочется что-нибудь запланировать. Пусть не летний отдых, а хотя бы самое элементарное, например, поход в магазин. Не в ближайший продуктовый, а совсем в другой. Мне, например, надо купить два бра, потому что очень раздражают торчащие из стены провода. Не успела обустроить квартиру до изоляции, теперь приходится терпеть недоделки. Ну, ладно. Зато будет вдвойне приятно, когда такая возможность появится. А еще сразу же пойду в музей или театр. Нет, поеду в какую-нибудь усадьбу, ведь уже будет тепло!..
Все. Останавливаюсь. Не зря говорят, хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Не буду ничего планировать. Как сложится. Буду просто надеяться на лучшее.
9 апреля. Когда «некуда больше спешить», внутренний будильник мог бы и перестроиться. Но ничего подобного. Просыпаюсь в 5.30, во сколько бы ни уснула накануне. Минута в минуту открываются глаза, можно даже на часы не смотреть. Совершенно никчемная забота организма о том, чтобы я не пропустила рассвет. А, может, я ничего не понимаю? Может, это сигнал свыше, что полезнее наблюдать восход, чем сосредотачиваться на закате? Не знаю. Хотя вынуждена признать, что следить за тем, как прямо перед окном всплывает над рекой оранжевый диск, «прикольно». Не мое слово, у детей позаимствовала. К высокому штилю не имеет отношения, но зато сбивает пафос, в который можно запросто впасть, взирая на подобную картину.
Когда на меня накатывает приступ восторженности, я его усмиряю двумя воспоминаниями: о чеховской фразе и радостном вопле собственного, точнее, моего и моей подруги детства, сочинения. «Дорогой, многоуважаемый шкаф! Приветствую твое существование, которое вот уже больше ста лет было направлено к светлым идеалам добра и справедливости…» - восклицал в порыве умиления, сквозь слезы, герой из «Вишневого сада». Мы с моей школьной подружкой, лет эдак 70 спустя после спича помещика Гаева в адрес шкафа, тоже не ударили в грязь лицом. «Какое счастье, что мы родились в Советском Союзе!» - кричали мы в упоении, взявшись за руки и несясь под гору навстречу весеннему ветру.
Конечно, представить, что такое озарение накатило на нас без веских на то оснований, было бы не совсем справедливо по отношению к нашему умственному развитию. Нет, это был плод подростковых мучительных размышлений. Накануне мы битых три часа испытывали друг друга на интернациональную любовь. И ни на какую-нибудь абстрактную, а на абсолютно конкретную, связанную с личными лишениями. На кону стояли наши любимые куклы – ее и моя. А вопрос звучал следующим образом: «Можем ли мы взять и без всякого сожаления (не говоря о слезах) отправить этих прекрасных, замечательных кукол африканским детям?»
Надо отдать должное, мы были суровы к себе. Всякие хитрые уловки, типа «А, может, им вообще никакие куклы не нужны? Они ведь голодают и больше нуждаются в колбасе!», тут же бескомпромиссно отвергались. Интуиция подсказывала, что главной темой в нашем трудном диалоге являются не насущные потребности бедных африканских детей, а наша собственная готовность пожертвовать чем-то дорогим для другого.
С чистой совестью заявляю, что эту нелегкую дилемму мы разрешили достойно. И потому мы так радостно неслись в школу, что в привязанных к портфелю авоськах лежали наши любимые куклы, бережно упакованные для отправки в чужую и далекую Африку. Их надо было сдать в школе, где формировали посылки. Мы с подружкой пришли к выводу, что колбасу африканские дети сразу съедят, а в куклы они будут играть долгое время. Этот железный аргумент как-то нейтрализовал горечь утраты и подействовал подобно бальзаму на наши истерзанные сомнениями души. На таком фоне грех было не порадоваться, что мы родились не в Африке.
В этом смысле ничего не изменилось. До сегодняшнего дня, слава Богу, не появилось причин сожалеть, что родилась не в Африке. Жаль, не осталось такого восторга по отношению к собственной стране. Нет, покинуть мне ее не хочется. Хочется, чтобы в ней произошли перемены, в результате которых мы бы гордились не только победой в войне, космосом и балетом. Ну, например, чтобы на вопрос, как там, в России, не приходилось вспоминать Николая Михайловича Карамзина с его знаменитой фразой, произнесенной 200 лет назад: «Воруют, батенька!».
Татьяна САФОНОВА.
